Шрифт:
– Ваша жизнь – мо…
– Понимаешь, я могу уехать в Саммери, к деду… – не услышав начала клятвы, перебивает она меня. – Но тогда уже никто и никогда не восстановит доброе имя нашего рода.
«Слава Двуликому!!!» – мысленно восклицаю я, сообразив, что Бог-Оступник просто испытывал мою верность. И вытираю пот, выступивший на лбу.
Видимо, в моем взгляде или выражении лица тоже что-то меняется, так как леди Мэйнария краснеет и виновато опускает взгляд:
– Да, я тебе солгала: моя мама – урожденная Саммери.
Потом еще понижает голос и добавляет:
– Я думала, что ты хочешь использовать меня, как ключ… Прости…
– А теперь думаете иначе? – спрашиваю я.
Баронесса поднимает взгляд:
– Да. Я знаю, что ты не причинишь мне вреда.
Киваю. Потом замечаю в ее глазах ожидание и пожимаю плечами:
– Я не в обиде…
Леди Мэйнария благодарно улыбается и снова мрачнеет:
– Итак, если я уеду к деду, то о добром имени отца можно будет забыть.
– А что вы можете сделать? – спрашиваю я.
– Могу пойти к его величеству и попытаться его восстановить. Тем более что по закону после гибели всех мужчин в семье верховный сюзерен обязан стать моим опекуном.
Вспоминаю Роланда Кручу. Вернее, слова, сказанные им после того, как он первый раз увидел взгляд, которым я провожал белых.
– Ты ненавидишь дворян? Почему? Большинство из них – люди чести, которые живут в клетке из писанных и неписанных правил и дорожат своим добрым именем больше, чем жизнью. Да, конечно же, среди них бывают и исключения. Но таких исключений очень немного.
Ее милость из той, большей части. И вместо того чтобы горевать о гибели старшего брата, пытается понять, сможет ли она вернуть роду доброе имя!
Говорить ей о том, что обелить поступок ее брата нереально, бессмысленно – во-первых, это сделает ей больно, а во-вторых, я почти уверен, что она понимает это и без меня.
Поэтому я развожу руками, пытаюсь поставить себя на ее место и говорю:
– Попробовать – можно…
Баронесса кивает:
– Вот и я так думаю.
Потом переводит взгляд на мой посох и вздыхает:
– Тебе осталось совсем немного… А я тебе мешаю… Иди…
Она думает обо мне и о моем Пути! С ума сойти!
Решив, что мое молчание – это следствие неуверенности в ее будущем, она показывает взглядом на окно:
– Это Аверон. Тут уже спокойно. Не волнуйся – меня никто не обидит.
Вздрагиваю: ее «меня никто не обидит» звучит точь-в-точь так же, как Ларкино!
– Ну, что ты за мной увязался? Меня никто не обидит!
– Ну, мало ли?
– Я ж не куда-нибудь, а в Тьюварр!
– Там за тобой присмотреть некому… – угрюмо бурчу я и ускоряю шаг.
Ларка закусывает губу:
– В замок тебя не впустят. А если ты опять прошмыгнешь мимо стражников, то меня накажут…
Вспоминать, как я развернулся и ушел, невыносимо: именно в тот день Ларка в первый раз пришла домой заплаканная и с синяками…
– Что-то не так? – спрашивает баронесса.
Отрицательно качаю головой:
– Я дождусь решения короля… А потом провожу вас в Саммери…
Леди Мэйнария почему-то краснеет:
– А если мне придется ждать аудиенции месяц-полтора?
Пожимаю плечами:
– Ничего. Я никуда не тороплюсь.
– Спасибо, – выдыхает она. Потом краснеет еще сильнее и опускает взгляд: – А я знала, что ты меня не бросишь.
«Знала?» – мысленно переспрашиваю я и прислушиваюсь к своим ощущениям.
Нет. Пожалуй, я в себе не уверен.
– Кром, а ты не закажешь мне воды, чтобы помыться?
Чтобы заказать в покои бочку с горячей водой и завтрак на двоих, причем без пива, мне приходится заплатить половину желтка – то есть раз в двадцать дороже, чем в любом из постоялых дворов, в которых я когда-либо останавливался. На вопрос «почему так дорого» хозяин «Королевского Льва» разводит руками и сетует на недавно закончившийся мятеж и на купцов, задирающих цены на все и вся.