Впрочем, пристрелить что-то съедобное не с вышки, а как-то иначе шансов было в несколько раз меньше. Поэтому я вздохнул и поплелся к лестнице, надеясь, что смогу подняться по ней, не потревожив затянувшиеся раны.

Дошел. Вцепился правой рукой в перекладину над головой и попробовал напрячься. Плечо и правый бок тут же прострелило болью. Но не такой сильной, как ожидалось.

«Ничего, тут совсем невысоко», – «успокоил» я себя и сделал первое движение.

Вопреки ожиданиям, подъем по лестнице я перенес без каких-либо последствий – раны не закровили, боль в мышцах постепенно затихала, а слабость и головокружение оказались вполне терпимыми. Поэтому я, быстренько обмазавшись собранным по дороге кабаньим навозом [112] , улегся на стрелковое ложе, некогда служившее исключительно представителям рода Герренов, и уставился на заходящее солнце.

Оно висело над заснеженными вершинами Шаргайльского хребта. Яркое-яркое. Словно пламя в горне Бразза. И невольно напомнило мне день, когда я переступил порог его кузницы.

– Маланья, ты? – не отрывая взгляда от заготовки, рыкнул кузнец.

Я отрицательно помотал головой. Потом сообразил, что он не видит моего жеста, и буркнул:

– Нет. Это я, Кром…

Широченная спина с бугрящимися мышцами едва заметно дрогнула, а потом медленно сместилась в сторону, скрыв от меня освещающий чуть ли не всю кузницу кусок металла.

Звякнуло железо. Скрипнули разжимающиеся клещи. И хозяин кузницы повернулся ко мне. Всем телом:

– Мои соболезнования, парень.

Набившая оскомину фраза в устах Бразза прозвучала как-то иначе – не так, как ее произносили другие. Поэтому я не окрысился, а сглотнул подступивший к горлу комок и выдавил из себя слова благодарности.

Кузнец кивнул, расправил кожаный фартук, присел на корточки и угрюмо уставился на меня:

– Ну, и как ты, жив?

Я криво усмехнулся, поморщился от боли в еще не зажившей щеке и осторожно пожал плечами. Чтобы не разбередить рану на спине:

– И уже почти здоров.

– Хорошо, – буркнул Бразз. Потом уставился на связку заячьих шкурок, которую я ему протянул, и вопросительно приподнял бровь: – Это мне? Зачем?

– Плата за науку. Возьми меня молотобойцем!

– Кем? – удивленно переспросил он.

– Молотобойцем, – твердо сказал я.

– А почему не подмастерьем?

В вопросе кузнеца не было и тени насмешки. Только интерес и желание понять. Поэтому я ответил. Честно:

– Мне нужна не наука, а сила. А еще кров и еда…

Бразз поскреб пальцами коротко стриженную бороду и уточнил:

– Вырастешь – уйдешь?

Я кивнул.

– Мстить?

Спрашивая, кузнец смотрел на меня, как на неразумное дитя. Поэтому я слегка разозлился и зашипел:

– Нет. Сначала учиться убивать мечников. Мстить – потом. Когда пойму, что готов.

– То есть торопиться ты не собираешься. – Бразз встал, прислонился задом к наковальне и снова почесал бороду: – Что ж, разумно… А ты вообще представляешь, что такое месть?

Я пожал плечами:

– Что тут представлять? Мамы и Ларки – нет. А тот, кто их убил, – жив. Месть – это его смерть.

Бразз зачем-то поднял взгляд к потолку и тяжело вздохнул:

– Не все так просто. Месть – это прежде всего молчание. Ибо если ты кому-то проговоришься о своих намерениях – то умрешь еще до того, как увидишь цвет крови своего врага. Потом – терпение: если ты окажешься недостаточно терпеливым, то начнешь слишком рано и закончишь тем же. Ну, и…

– Я не болтлив, – перебил его я. – И уже умер. Вместе со своей семьей. Так что смерть меня не страшит.

Кузнец вздрогнул, как от удара, прищурился и… все-таки закончил начатую фразу:

– Ну, и последнее: месть – это одиночество и в жизни, и после нее: если ты все-таки заберешь ЕГО жизнь, то НАВСЕГДА лишишься Посмертия. Значит, уже никогда не увидишь своих родных…

Я закрыл глаза, вспомнил, как выглядела Ларка на погребальном костре, скрипнул зубами и криво усмехнулся: