забора безухую морду. Залаяла, обнажая клыки.

«У, зверюга, – подумал Островцев. – Понавыводили, сволочи».

Дом Анюты прилепился у дороги к глубокой чаше оврага, дно которого -

луг, изрезанный рекой. Там-то и тусуются байкеры. Неподалеку от дома

церквушка – маковки сверкают на солнце.

Увидев человека, млеющая от жары дворняжка вскочила, хрипло залаяла,

загремела цепью.

Андрей вошел в калитку. По тропинке - мимо кустов смородины и

крыжовника - к дому, сложенному из добротных осмоленных бревен.

Надавил кнопку звонка.

За дверью раздался треск, затем - голос:

– Сейчас!

Дверь открыла женщина лет шестидесяти. Лицо широкое, глаза слегка

раскосые, домашний халат открывает сильные руки в разноцветной сетке

кровеносных сосудов.

– Вам кого? – спросила женщина, без любопытства рассматривая

Островцева.

– Я к Анне Владимировне.

– А ее нет.

Андрей глядел на женщину, ничего не говоря и не торопясь уходить.

– Ну, пройдите, - вздохнула та.
– Подождёте… Вы, наверно, с ее работы?

– Да, - соврал Андрей, переступая порог.

– Так может – передать что? Оставляйте смело – я мама ее.

– Нет, - Островцев замялся. – Мне бы лично…

Здесь было царство запахов – приятных и не очень. Андрей уловил запах

шалфея, свежего огурца, петрушки, а еще кошки и картофеля в мундире.

Он опустился на лавку в углу – грубую, деревенскую. На окнах занавески с

бахромой, на столе – букет полевых цветов.

Мать Анюты присела к столу. Жужжала, билась в стекло муха. Пришла

кошка, растянулась на полу посреди комнаты; ходики на стене лениво тикали.

Молчать стало неудобно, и Островцев собрался заговорить о погоде, но женщина

опередила.

– Чаю не хотите?

– Нет, спасибо.

– Да, в такую жару лучше квас… Да вот нету квасу. Хоть бы уж дождик, что

ли, пошел.

Андрей кивнул.

– Земля как камень… Огурцы завяли совсем. А вы сами откуда?

Островцев наклонился, погладил кошку, подошедшую к его ногам.

– Я на станции Родинка живу.

– О, так вам еще дальше ездить, чем Анюте, - на лице женщины мелькнуло

сочувствие и вместе с тем незлобивое ехидство. – Рано, наверно, встаете?

– В пять.

– Ах-ах, - всплеснула руками женщина.

Кошка метнулась под лавку, выскочила с мышью и скрылась в чулане.

– А вы бы сняли комнату поближе.

– Дорого.

Андрею стало скучно.

– Да, дороговизна.

Залаяла собака. Женщина посмотрела в окно.

«Идет», - мелькнуло в голове Островцева, и ему стало не по себе:

придется ломать комедию перед матерью Анюты.

– Идет Анна Владимировна? – спросил он.

– Не, соседка в магазин.

Андрей поднялся с лавки.

– Тогда я, пожалуй, пойду. Завтра на работе переговорим.

– А может, спуститесь на поле? Она ведь с жильцом нашим пошла этих

самых байкеров смотреть.

Андрей встрепенулся.

– С жильцом?

– С жильцом. Мы ведь уже три года как сдаем комнату.

За извивами грунтовой дороги, слегка присыпанной гравием, ревели

мотоциклы и слышались крики.

Вроде бы совсем рядом, но на деле Андрей уже пару раз останавливался

передохнуть: идти под уклон тяжело, приходилось сдерживать ноги, невольно

стремящиеся к бегу.

Даже здесь, вблизи реки, где земля постоянно подмывается разливом,

некоторые умельцы умудрились построить коттеджи. Так и казалось: сейчас дом

съедет с фундамента и поползет вниз.

У колонки Андрей напился холодной, ломящей зубы воды. Пожалел, что

выбросил бутылку из-под лимонада, - можно было бы наполнить.

«С жильцом? С жильцом! И ведь - ни гу-гу! «Живу с мамой»!».

Ручка чемодана жгла кисть. Островцев подумал о ребенке, зародившемся

в этой Анюте и тем самым привязавшим его к ней. Он ужаснулся, поняв, что почти

ненавидит и Анюту, и ее ребенка.

Моторы ревели, девицы хохотали. Бородачи в черных банданах, скинув