боком вертолета и лишь после этого поднял голову: другой вертолет, с синим

брюхом, завис над нами. Автоматная очередь - как клацанье хищных зубов. На

спине толстяка появилась линия из красных точек, почти сразу ставших

расплывшимся пятном. Банка с концентратом покатилась по крыше.

Пули звякнули по металлу, одна из них задела рюкзак у меня на спине.

Тело толстяка вздрагивало, точно оживая.

– Андрей, залезай.

Это ж надо – я совсем забыл про Марину, пожалуй, впервые со дня

Последнего Поезда.

– Что уставился? Скорее.

Я выпустил длинную очередь и, кувыркнувшись по крыше, влез внутрь

машины.

– Что ты задумала?

– Тихо!

– Ты умеешь?

Она не ответила, отыскивая что-то на приборной панели. Наконец, надавив

на какие-то кнопки, и дернув за обмотанный изолентой рычаг, Марина

повернулась ко мне. Сказала:

– Держись.

Мне понравилось, как она это сказала.

Над головой загудело. Ожили лопасти - машина задрожала, передав свою

дрожь мне. Неужели полетим?

Крыша осталась внизу. Я, не отрываясь, смотрел в выпуклое, как глаз

твари, окно. Площадь с памятником Ленину. Прямо под памятником – гора трупов.

Стрелки суетятся, стреляют в воздух.

Я и не заметил, как рассвело, – всего за какие–то десять-пятнадцать минут.

Нас спасла темнота, выходит, цена Теплой Птицы и есть эти самые десять-

пятнадцать минут.

Занесенные снегом полуразрушенные дома, заводы, домишки и заводики

Калуги сливались внизу в чистый лист.

Я ухватился за поручень. Страшно… и весело.

Вертолет с синим брюхом заходил то с одной стороны, то с другой, то

зависал сверху. Высунувшийся из кабины стрелок жарил из автомата.

Марина, вцепившись в рычаг управления, смотрела перед собой. Когда

начиналась пальба, ругалась сквозь зубы.

Было заметно, что ей нелегко управлять этой махиной. От напряжения на

шее вздулась синяя жилка. Я по мере сил старался утихомирить стрелка.

Когда синебрюхий вертолет зашел сбоку и стрелок оказался, как на ладони,

мой автомат чихнул и замер. Пока я – зубами, до боли, - развязывал рюкзак,

менял обойму (патронов в нем осталось с гулькин нос), в выпуклом окне

показался лес и – сердце мое радостно забилось – разрезающая его светлой

нитью железная дорога. Вдруг оторвемся?

Преследователи подбирались все ближе. Стрелок палил без передышки,

пытаясь попасть в Марину.

Пилот, должно быть, такой же толстяк в желтой фуражке, как оставшийся на

крыше Калужской городской администрации, качнул машину в нашу сторону; два

вертолета едва не столкнулись. Стрелок заорал на него, и преследователи

исчезли в беременных снегом облаках.

– Отстали, - выдохнул я.

Рано радовался. Синебрюхая вертушка появилась из облаков, блестя

винтом на солнце. Я отчетливо увидел стрелка – кажется, даже разглядел черные

волоски в горбатом носу.

– Подымай,- крикнул стрелок, разбазарив обойму.

Я выстрелил, надеясь, что попаду в затемненное пространство внутри

вертушки, - туда, где, по моим прикидкам, должен находиться пилот. Находился

он там и по прикидкам судьбы. Короткий крик известил, что я не промахнулся.

– Молодец!
– крикнула Марина.

Я высунулся наружу. Холодный ветер схватил за горло. Вертолет стрелков

будто висел над железнодорожной насыпью. Лопасти, главная и хвостовая,

вращались с не уменьшающейся скоростью. Но вот он опустил нос, словно

козленок, желающий бодаться, резко ушел в сторону и рухнул в стороне от

полотна дороги, где вырос багрово-желтый столб, мгновенно затянутый черным

дымом.

Все-таки оторвались!

Я вспомнил снующих по площади стрелков. Что, суки, съели? Скорее всего,

мы единственные, кто выжил во время калужской зачистки.

Почему-то вспомнилась и старуха, как беспомощно она пила воду из рук