Желтое лицо отразило страдание.

– Был. Там все был. Слабый стать сильный – нельзя. Но женщина и мальчик

жалко.

– Жалко?

Рустам прикрыл ладонью рот, со страхом глядя на меня.

– Не бойся, мне самому жалко.

Он кивнул, улыбнулся, отчего глаза совсем стерлись с лица.

– Зачем пришел, Артур?
– хитро сказал.
– Ведь не пить. Совсем не пить.

– Мне нож нужен, Рустам.

– Нож?

– Ну да. Есть у тебя?

Он замялся.

– Есть, два нож. Но мне нужно. Я работать, Артур.

– Но один у тебя все равно останется.

– Один.

Вся фигура Рустама отражала мучительное раздумье.

Наконец, крякнув, он достал из-за стойки короткий узкий нож и протянул

мне.

Я повертел оружие в руках, попробовал лезвие ногтем. То, что надо.

– Спасибо, Рустам.

Он махнул рукой.

– Кушай будешь, конунг?

– Твоего фирменного? – засмеялся я. – Тащи.

Рустам исчез в подсобке. Я стоял, опершись на стойку, и не расслышал

шагов. Легкая рука легла на плечо. Обернулся - Вика!

Одноглазая шлюха, ночь с которой мне подарил отец Никодим.

– Вернулся, конунг?

На Вике было все то же короткое, изъеденное молью пальто, оголяющее

сильные бедра. На ногах – коричневые сапоги на высокой платформе, рваные и

истоптанные. Синий глаз холодно блестел.

– А, Вика, - пробормотал я. – Как ты?

– Как я?

Она взяла мою кружку с зеленкой, и – залпом.

– Я - прекрасно.

Вика откинула со лба светлую прядь.

– Искала тебя, Артур. Вчера заходила в твою конуру, да тебя там не было.

Что-то в голосе женщины мне не понравилось.

– Меня искала?

– Да. Хотела расспросить о Твери.

Далась же им всем эта Тверь!

– Тебе-то зачем?

Она не ответила, глядя на меня.

– Так зачем?

Лицо Вики сделалось злым.

– Ублюдок, это ты убил его.

Я удивленно привстал.

– Что ты несешь, дура?

– Белка был в твоем отряде.

Всполох: мой адъютант падает в снег, сраженный пулями питеров.

– Он погиб, выполняя свой долг, - сказал я. – Моя совесть чиста.

– Твоя совесть чиста… – кивнула Вика.

Я едва успел уклониться от устремленного мне в лицо лезвия, перехватил

Викину руку, заломил, забрал нож.

– Сволочь, - Вика заревела.

Из подсобки выбежал Рустам, держа дымящуюся кастрюлю.

– Что ты делать, конунг?

– Ничего, просто у девушки истерика.

Я хотел помочь Вике подняться, но она оттолкнула меня.

– Ладно, пойду. Спасибо, Рустам.

Вика рыдала, сидя на полу у стойки.

– А как же еда?

– В другой раз, Рустам. Или вот ей предложи, когда успокоится.

Я поднял воротник куртки и шагнул к выходу.

Вика разозлила меня. Не потому, что хотела убить: на эту попытку она

имела право. Право, данное ее любовью к Белке.

И все-таки — сука. Я вспомнил, как она пришла ко мне той ночью, как

смеялась, когда я сказал ей, что у меня есть женщина, которую люблю. Делала

вид, что не понимает, о чем речь. Ложь, сплошная ложь. Мы, огрызки

человечества, словно договорились лгать, скрывать свои истинные чувства. Я

вспомнил себя, Русские Джунгли, каких усилий мне стоило признаться Марине в

том, что я – человек. Ведь быть человеком – это слабость, а слабому не удержать

Теплую Птицу. Вот только живет ли Теплая Птица в грудных клетках «сильных»?

Вика любила Белку. Я люблю Марину.

Серебристая Рыбка.

6

В ТЕМНОТЕ

– Андрей!

Кто-то зовет, и я просыпаюсь.

Тишина.

– Андрей!

Марина, ты?

Она входит, садится на кровать. Волосы распущены, лицо осунулось, но в

глазах – радость.

– Андрюша.

Мягкая рука треплет мой чуб. Я ловлю ее, прижимаюсь щекой.

– Марина, ты пришла.

Она улыбается.

– Да, Андрюша. Но не одна.

– Не одна?

Марина кладет мою руку себе на живот.

– Он - там.

Я смотрю на нее, ничего не понимая.

Марина смеется.

– Это чудо, Андрей. Он – там, наш малыш. Я точно знаю. Он там, -

единственный ребенок в Русских Джунглях.

Ребенок… Я видел детей во сне, никогда – наяву. Ребенок… Он такой