…Обнаруженное в подвале сразило Романа напрочь. Из человека он превратился в амебу, что Пашу слегка разозлило. Постаравшись не допустить, чтобы Роман разглядел тело Эли во всех деталях, он утащил его из подвала. Вместе отставной сыщик и муж девушки со светлыми волосами оттолкали «тойоту» от ворот в лесополосу, где Паша, вооружившись фонариком, облазил весь салон машины, с тем чтобы оставить как можно меньше улик. Он рассчитывал, что сектанты в милицию не обратятся, но гарантий тому не было.

На обратном пути от злосчастного хутора Березового до города – пешком, к несчастью рыжего алкоголика, – Роман замучил Пашку причитаниями. Пашке и жаль было толстяка, и очень хотелось сунуть кляп ему в рот. Он и сам был подавлен случившимся, особенно потому, что не поверил очередному «волки, волки!» бедной Эли.

Через три изматывающих часа они добрались до города. Простились у дороги, где Пашка поймал для вдовца такси. Сам он решил пройтись до самого дома в надежде проветрить мозги.

Садясь в машину, Роман судорожно вздохнул.

– Я уеду отсюда, – сказал он. – Прощай, Паша!

Седов кивнул ему, пообещав себе, что сегодня же забудет все это. Если Роман решится обратиться в милицию, то это его дело…

Итак, сказал себе Паша, допив кофе и покончив с воспоминаниями о прошлой ночи, все приключения позади, можно начинать пить прямо сейчас. Паша достал заветную свою заначку, поставил на стол, нашел в шкафчике рюмку, налил. Каждое действие он пытался наполнить предвкушением счастливейшего мига – первого легкого хмеля, который ему даже нравился. Поднес рюмку ко рту, ощутил прикосновение к чувствительным обонятельным рецепторам водочных флюидов и… поставил рюмку на стол.

Тут из-за дома, стоявшего напротив Пашиного, высунулся первый луч солнца, осветив кухню. Седов прикрыл рукой покрасневшие от недосыпа глаза.

– Э! – протянул он с досадой. В словарном эквиваленте это означало: «Если и пить не могу – дело дрянь!»

И тогда он признал очевидное: третий глаз снова был в деле. Он сообщал информацию, выбросить из головы которую не мог даже человек, еще при жизни решивший не жить: в секте творятся темные делишки, скорее всего, ритуальные жертвоприношения, потому что из груди девушки со светлыми волосами вырезали сердце. Полгорода состоят в этой секте, и к чему это все приведет? Что, если каждому из членов секты понадобится принести по жертве дьяволу или кому там надо приносить эти жертвы? Простейшие расчеты подсказывают – другая половина города будет просто вырезана сектантами.

«Ну, как-то так, – невесело усмехнулся Паша, глядя мимо своей водки, – плюс-минус…»

Хотелось поговорить с кем-нибудь, кто был бы сведущ в делах такого рода, но на память нужное имя пришло не сразу. Оно будто бы вилось вокруг рыжей головы уже некоторое время, но не могло пробиться в эту голову, потому что Седов в свое время запретил своему сознанию впускать его. Он предвидел, что от имени отца Сергия протянется цепочка к другим именам и образам, а от этого затеплится огонек воспоминаний, разгорится в пожар, и запылает однажды обожженная душа, а это больно, этого не хочется! Но имя уже проросло в мозгу, делать было нечего.

Паша достал из секретера старый блокнот в красной дерматиновой обложке, нашел номер телефона священника и набрал его. Отец Сергий узнал Пашу сразу, будто бы звонок Седова был воплощением его собственного желания поговорить со своим другом-алкоголиком. Пашка попросил о встрече, получил согласие и отсоединился.

К церкви Успения Пресвятой Богородицы Седов подходил не торопясь, рассматривая заново отстроенное здание и стараясь убедить себя, что о прошлогоднем пожаре ему не напомнит ничто.

«Если бы душу можно было отстроить заново!» – пришла в голову мысль.

Паша сел на лавочку у входа в здание церкви, из уважения к месту курить не стал, хоть и хотелось до одурения. Вместо этого он смотрел на шрамы на своих руках.

– Паша, здравствуй! – услышал он глубокий голос отца Сергия.

Паша встал, встречая его.

Отец Сергий был одного с Пашей роста, но казался выше, потому что держался прямо, выставляя вперед свою черную упрямую бороду, и смотрел на окружающих немного свысока. Однако свой грех гордыни отец Сергий умело обуздывал. Кроме всего, священник был умен, увлекался далеко не только теологией, скрывая вместе с гордыней докторскую степень по антропологии.

Седов припомнил, как познакомился с отцом Сергием, и невольно улыбнулся. Ему было двадцать лет, взглядов он придерживался антиклерикальных, и ни за что он не пришел бы в церковь, если бы не мать. Она с трудом ходила и говорила, потому что после смерти отца ее разбил инсульт, но твердо вбила себе в голову, что ей надо отмолить в церкви грехи – свои и мужнины.

Паша в родительские грехи не верил – мама с папой были самыми порядочными людьми из всех, кого он знал, однако волю родительницы уважил и привел ее в церковь.