— Зачем? Ну зачем? — простонал он, сжимая ладонями голову, будто таким образом можно было выдавить наружу вернувшуюся память. — Кому я мешал? Почему нельзя было оставить меня в покое? Ни рехнуться невозможно, ни умереть — тут же сбегаются благодетели и начинают спасать! А если я не хочу? Не хочу спасаться? Если я действительно хочу спокойно умереть?

Непоколебимый и совершенно сухой Доктор молча сцапал пациента за волосы и поволок прочь, не слушая возражений. Кантор честно пытался сопротивляться (скорее из чувства противоречия, чем в расчете на результат), но хватание за полужидкую грязь было не более действенно, чем устные протесты. Через сотню шагов он все же сообразил, что, помимо бесполезности сопротивления, такой метод передвижения выглядит недостойно и унизительно.

— Ладно, все! — крикнул он куда-то вверх, где дождливое небо уже сменилось неестественно-белым потолком. — Пусти, сам пойду!

— Это хорошо, — удовлетворенно произнес непрошеный целитель и немедленно отпустил. — Тогда вставай. По пути расскажешь, что случилось. В прошлый раз ты не был таким агрессивным и не настаивал так упорно на «спокойном умирании», поэтому мне очень хочется услышать, что же стряслось такого, что загнало тебя в дальние коридоры безумия быстрее и надежнее, чем… ну, ты сам помнишь, что было в прошлый раз.

Кантор медленно поднялся. Да, теперь недостающий кусок памяти о «прошлом разе» действительно вернулся, но это почему-то ничуть не радовало. Правильно сделал папа, что заблокировал. Небо с ними, с папиными секретами, болтливостью Кантор никогда не отличался, спокойно мог бы жить и хранить все в тайне. Но как горько и стыдно сейчас, с высоты прожитых лет и собственного опыта, вспоминать этот «прошлый раз». Как рассказывал все, давясь слезами, выплескивая обиду, в недостойной истерике вываливая на внимательного слушателя все свои несчастья, как это делают добрые прихожане на исповеди у отца Себастьяна… Тьфу! Лучше бы он не вспоминал!

— Случилось, — кивнул Кантор, отряхиваясь и оглядывая себя со всех сторон, чтобы не смотреть в глаза. — Но я не хочу об этом говорить. Лучше сам скажи: нас нашли или нет? Я имею в виду, зачем папа послал тебя на поиски? От того, что не знал, где я, или от того, что увидел… какой я?

Лабиринт менялся с каждым шагом, превращаясь в безлюдную улицу с непривычными высоченными фонарями и многоэтажными коробками домов. Одежда менялась тоже, с грязного камзола на чистый просторный костюм в светлых полосочках.

Дядюшка Дэн осмотрелся по сторонам и махнул рукой, приглашая следовать за собой.

— Пойдем. По пути поговорим. Давай сначала и по порядку. Ты и еще трое людей поехали к тебе в гости и бесследно пропали. Это все, что известно твоему несчастному отцу. С вами случилось какое-то несчастье, это сказали мне гадальные кости. Остальное, будь добр, сообщи сам. Хотя бы факты, в двух словах, если не испытываешь потребности выговориться. Если же тебе хочется сказать больше, но мешает дурацкий гонор, наплюй на условности и говори, что в голову взбредет.

Кантор стиснул зубы и кратко, в трех предложениях, изложил ситуацию. Несмотря на то, что на этот раз он ничего лишнего не сказал, ему все равно было стыдно. Слабак, тряпка, страдалец непризнанный! Ушел, спрятался, сбежал! Ах, ему было плохо, ему было больно, покоя и отдохновения ему хотелось! От жалости к себе напрочь забыл, что не один на этом свете, что вместе с ним пропадают двое бестолковых оболтусов, не способных о себе позаботиться!

— Извини, что я тебя так резко выдернул, — сочувственно произнес Доктор, выслушав его короткий отчет. — Ты слишком… как бы это понятнее сказать… глубоко ушел. Может, все-таки…

— Я не хочу об этом говорить, — сквозь зубы отчеканил Кантор. — И не напоминай мне. Все, ни слова об этом. Я больше никуда не уйду. Посмотрю, где мы и что с нами, оценю обстановку, и потом приходи в мой сон, расскажу все подробно.

— Как скажешь. Я бы тебе посоветовал… если сможешь, конечно…

— Смогу! — процедил Кантор. Разумеется, он сможет! Все, что потребуется! Никаких больше соплей и страданий, никаких мыслей о вечном покое и прочих глупостей! Не хватало еще облегчать врагам работу! Нет, жизнь товарища Кантора должна достаться им не на халяву, а как можно дороже! И уж точно не раньше, чем Жак и Мафей будут в безопасности.

— Когда очнешься, продолжай вести себя так, будто по-прежнему ничего вокруг не сознаешь.

— Не маленький, сам понимаю. Мне бы еще как-нибудь сообразить, как же я себя на самом деле вел все это время. Как ты думаешь, специалист? Сидел в прострации, нес какой-нибудь бред или бесился и кидался на людей?

— Попробуй сориентироваться по репликам окружающих. Судя по месту, где я тебя нашел, и твоему настроению, скорее всего, ты вел себя очень тихо.

— Хорошо. Послушаю, что скажут. Если только я не сижу в одиночке. Ты не чувствуешь, выход далеко?