Шрифт:
– Это все, что здесь есть, – смеется Майкл Ричард, – Анна-Мария Стреттер, и только.
– Из-за чего же все-таки? – не унимается Чарльз Россетт.
– Ради нашего душевного спокойствия, – говорит она.
Большой вентилятор гоняет теплый воздух, насыщенный водой и запахом мелиссы. Никто не уходит. Снова душная ночь. Анна-Мария Стреттер дает им выпить, тоже кружит по комнате. Шум моря усилился, и она тревожится за Джорджа Кроуна и Питера Моргана. Они совсем было собрались выйти взглянуть, и тут слышат лодку – три гудка. Море будет бурное до тех пор, пока не разразится гроза, объясняет Майкл Ричард, они причалят у отеля, не надо их ждать. Чарльз Россетт интересуется: по их мнению, роман Питера Моргана будет хорошим, как он думает?
– Вы очень молоды, скажите мне? – спрашивает она.
Никто не уходит, они остаются с ней, подле. Наступило молчание – не в первый раз, Чарльзу Россетту это уже знакомо, прошлой ночью и в конце ужина, – нет, не потому, что пора расходиться, и не оттого, что нечего друг другу сказать. Она вышла в парк. Чарльз Россетт встает, хочет пойти за ней, снова садится. Она возвращается, включает вентилятор на полную мощность: как жарко нынче ночью! – да так и остается стоять посреди комнаты в его жутковатом пыхтении, закрыв глаза, опустив руки. Они смотрят на нее. Она выглядит худой в черном пеньюаре, веки крепко сжаты, куда-то исчезла ее красота. В каком нестерпимом блаженстве она пребывает?
И вот то, чего Чарльз Россетт, оказывается, сам того не зная, ждал, происходит. Неужели? Да. Это слезы. Они капают из ее глаз и катятся по щекам, маленькие, блестящие слезинки. Майкл Ричард молча встал и отвернулся.
Кончено, слезы уже высохли. Она чуть повернула голову к окну. Чарльз Россетт не видит ее. Он и не хочет ее видеть, словно хмель ударил в голову, словно распространяется запах – запах плачущей женщины. Они остаются, они здесь, ждут подле нее, она ушла, но скоро вернется.
Майкл Ричард оборачивается и тихонько зовет:
– Анна-Мария.
Она вздрагивает.
– Ах, я как будто уснула. – И добавляет: – Вы были здесь…
На лице Майкла Ричарда написано страдание.
– Иди сюда, – говорит он.
Она идет к нему, словно и вправду вернулась, и оказывается в его объятиях. Ах, вы были здесь. Она в Венеции, ее вдруг слышно сейчас, издалека, очень издалека, она идет по улице, невидимая, только звук шагов, встречает кого-то, он не из них, другой, незнакомый: вы здесь, какая удача, какой сюрприз! Это вы, мне не снится, правда вы, я вас едва знаю; она добавляет еще что-то о холодном, таком неприятном ветре в то утро, но Чарльз Россетт его не слышит, он не долетает сюда, на этот остров. У незнакомца, который ее слушает, белое лицо вице-консула из Лахора. Чарльз Россетт отгоняет образ безумия.
– Так-таки и уснули стоя?
Она смеется. Майкл Ричард ласкает ее. Она уселась на него, высоко подняв ноги.
– О! Почти, признаюсь…
– Я слышал вас, так странно, будто бы на улице в Венеции.
Майкл Ричард обнимает ее всю – как она помолодела сейчас, в этой детской позе, обмякшая, у него на коленях, он целует ее изо всех сил и отпускает. Она подходит к окну, открывает его, смотрит, потом идет к кровати, ложится.
Майкл Ричард встает, тоже идет к кровати, приближается к Анне-Марии вплотную. Ее тело словно лишилось привычного объема. Она совсем плоская, легкая, закостеневшая, как покойница. Глаза закрыты, но она не спит. Даже лицо неузнаваемо, оно изменилось, съежилось и состарилось. Она вдруг стала другой, той, какой была бы, будучи некрасивой. Она открывает глаза и смотрит на Майкла Ричарда, зовет его: ах, Майкл…
Он ей не отвечает. Чарльз Россетт тоже встал и теперь стоит рядом с Майклом Ричардом, оба смотрят на нее. Опущенные веки подрагивают, слезы не льются.
По-прежнему слышен шум моря, там, внизу, на краю парка, и шум грозы, которая пришла наконец. Она смотрит на грозу в открытое окно, все так же лежа, между их взглядами. Чарльз Россетт сдерживается, чтобы не позвать. Кого? Ее, наверно. Что это за желание?
Он зовет ее.
Я плачу без причины, которую могла бы вам назвать, словно какая-то печаль во мне, внутри, кто-то же должен плакать, выходит, что это я.
Она знает, они здесь, совсем рядом, конечно, мужчины из Калькутты, она лежит не шелохнувшись, если бы ей… нет… такое чувство, что она теперь в плену какой-то боли, слишком давней, чтобы ее выплакать.
Кажется, Чарльз Россетт протянул к ней руку, кажется, эту руку ловят, притягивают к лицу, ослепляя его.
Подрагивание век прекратилось. Она спала, когда они ушли.
Океан – зеленая эмаль, хорошо видны острова, но парк еще в тени эвкалиптов, свет маячит в конце аллеи. Кричат птицы, они летят к побережью, небо – бессмысленная толчея, всегда.
Когда они идут через парк, вдруг слышится пение, где-то довольно далеко, должно быть, с другого берега острова. Да, остров узкий и длинный, Майкл Ричард узнает голос.
– Это та женщина из Саваннакхета, – говорит он, – и правда, она как будто следует за ней.
В самом деле, она добралась до острова – она приплывает сюда почти каждую неделю в пору летнего муссона, первой шлюпкой с продовольствием, пассажиров нет, она сидит в уголке, денег не платит. Вот и сегодня она приплыла. На нужный остров, она не ошибается. Бешеные слоны в джунглях находят дорогу к банановым рощам. Большой прямоугольный фасад в двести метров длиной, белое пятно, пронизанное электрическими огнями: еда.