– Вы будете потом вспоминать эту жару, – говорит она Чарльзу Россетту, – это будет память о вашей молодости в Индии, так ее и воспринимайте, как что-то, о чем вы не раз вспомните потом, вот увидите, как все изменится…

Она садится и рассказывает о других островах, все они дикие, менее обжитые, она перечисляет названия, это аллювиальные острова, покрытые лесом, климат там нездоровый. Майкл Ричард знает некоторые из них. Чарльз Россетт теряет нить разговора, слышит, не слушая, – в ее голосе, оказывается, звучит легкий итальянский акцент, не замечал раньше. Он неотрывно смотрит на нее, она чувствует его взгляд, удивляется, замолкает, но он продолжает смотреть, пока она не начинает расплываться и дробиться, пока не видится ему сидящей молча, с дырами вместо глаз на лице трупа, посреди Венеции, той Венеции, которую она покинула и которой возвращена другой, узнавшей о существовании боли.

И вот теперь, когда Чарльз Россетт видит ее такой, к нему вдруг, затмевая ее, возвращается воспоминание о вице-консуле. Мысль о поруганном вице-консуле поражает, точно громом, фальшивящий голос, лихорадочный блеск глаз, ужасное признание: я питаю к ней некое чувство… как глупо…

Чарльз Россетт вскакивает. Он почти кричит, рассказывая, что сегодня утром сделал нечто гадкое, гадкое и необъяснимое, и сейчас вдруг вспомнил об этом; он пересказывает, повторяет слово в слово признание вице-консула на рассвете и его мольбу, повторяет, что ответил ему, выслушав, он сам: я не верю ни одному вашему слову.

– Теперь, – говорит он, – мне кажется, что, несмотря на его смех, это правда… что искренность стоила ему усилия, тягостного усилия… Сам не знаю, почему я бросил ему это в лицо… ужасно…

Она выслушала его с выражением легкой досады.

– Потому что вы, – говорит ему Майкл Ричард, – вы-то поехали на острова.

Она просит закрыть эту тему, не хочет больше слышать о вице-консуле Франции в Лахоре. Но Чарльза Россетта не остановить.

– Вы увидитесь с ним? – допытывается Чарльз Россетт. – Позже, если хотите, но я прошу вас с ним увидеться, не подумайте, что я обещал выступить его ходатаем, но я вас прошу.

– Нет.

Майкл Ричард, очевидно, решил не вмешиваться.

– С ним не хотят здесь знаться, никто не хочет, – продолжает Чарльз Россетт. – Это инфернальное одиночество… только вы одна, по-моему, не разделяете… досаду, которую вызывает его присутствие, так почему же, я не понимаю…

– Видите ли, – говорит она, – вы ошибаетесь, я не нужна ему. Мало ли что он сказал, эти его крики прошлой ночью… он просто напился.

– Воспринимайте его как идею, – молит Чарльз Россетт, – не более того, маленький ад идеи, которая придет однажды и опечалит вас на короткий миг… вы ведь можете себе это позволить…

– Нет, я не могу.

– Почему он хочет тебя видеть, как ты думаешь? – спрашивает наконец Майкл Ричард.

– О! Может, он вообразил во мне доброту, снисходительность какую-то…

– О… Анна-Мария…

Майкл Ричард встает, подходит к ней – она ждет его, опустив глаза. Он обнимает ее обеими руками, потом вдруг отпускает, отстраняется.

– Послушай, – говорит он, – и вы тоже послушайте, вице-консула из Лахора, я уверен, нам надо забыть. Мы не будем вдаваться в причины этого забвения. Мы можем сделать только одно – вычеркнуть его из нашей памяти. Иначе… – Он сжимает кулаки. – Иначе нам грозит большая опасность, мы… по меньшей мере мы…

– Скажите же.

– Больше не узнаем Анну-Марию Стреттер.

– Кто-то здесь лжет, – говорит Чарльз Россетт.

Чарльз Россетт думает про себя, что сейчас уйдет, вернется в «Принц Уэльсский», потом в Калькутту, что он видит их в последний раз. Он кружит по комнате, снова садится, не сказав ни слова. Она подает ему виски, он выпивает залпом.

– Прошу прощения, – говорит Майкл Ричард, – но вы так нарываетесь…

– Кто-то только что солгал, – вновь заводит ту же песню Чарльз Россетт.

– Не думайте больше об этом, – просит Анна-Мария Стреттер, – и не держите на него зла.

– Так вы не из-за Лахора?

– Нет, не из-за этого.

– Из-за другого?

– О чем речь? – спрашивает Майкл Ричард.

– Я не понимаю, – отвечает она, – не знаю.

Майкл Ричард сел на кровать. Она подходит к нему, затягиваясь сигаретой, гладит его волосы, опускает голову ему на плечо.

– Он должен жить как жил, – говорит Анна-Мария Стреттер, – и мы, со своей стороны, тоже должны жить дальше.

Чарльз Россетт хочет уйти, она удерживает его.

– Не думайте о нем больше. Он очень скоро уедет из Калькутты, мой муж сделает все необходимое.

Чарльз Россетт резко оборачивается. Очевидность ослепляет, как вспышка.

– Ах, и правда, это невозможно, совершенно невозможно, – выпаливает он, – знать это… жить… разве можно любить вице-консула из Лахора… какой бы то ни было любовью?

– Вот видите, – говорит она. – Заставь я себя встретиться с ним, Майкл Ричард не простил бы мне этого, да и никто бы не простил… Я могу быть собой, здесь, с вами, только… теряя время, как сейчас… вот видите.