Еще издалека они слышат ее. Она, наверно, играет здесь каждый вечер, как и в Калькутте. Чарльз Россетт сразу узнает пьесу Шуберта, которую просил ее сыграть Джордж Кроун. Он видит, словно при яркой вспышке: Анна-Мария Х…, семнадцати лет, высокая и тоненькая, в Венецианской консерватории, на выпускном конкурсе, играет Шуберта, ту самую пьесу, которую любит Джордж Кроун. Она – надежда западной музыки. Гром аплодисментов. Разряженная публика поздравляет любимое дитя Венеции. Индия, скажут потом, кто бы мог подумать о такой участи для нее?

– Еще не будучи знаком с Анной-Марией Стреттер, – говорит Майкл Ричард, – я услышал ее игру в Калькутте, вечером, на бульваре; меня это очень заинтриговало, я не знал, кто она, приехал в Калькутту как турист, помню, мне было очень тяжко… с первого дня я хотел уехать, но… она, эта музыка, из-за нее я остался – я… я смог остаться в Калькутте… Я слушал ее несколько вечеров кряду, стоя на авеню Виктории, а потом, однажды, зашел в парк, часовые пропустили меня, все было открыто, и я вошел в ту самую комнату, где мы были вчера. Как сейчас помню, я дрожал… – Он смеется. – Она обернулась, увидела меня, удивилась, но не думаю, что испугалась, вот так я с ней и познакомился.

Дальше Чарльз Россетт узнает в двух словах, что Англию он покинул навсегда, в Индии у них с Джорджем Кроуном дело, не слишком обременяющее, что-то связанное с морским страхованием, – Питер Морган тоже работает с ними. Музыка приближается.

Майкл Ричард открывает калитку, они идут через парк. Крыльцо залито светом, слева открытое окно на белой стене. Оттуда и доносится музыка. Оба останавливаются в аллее под гигантскими эвкалиптами – здесь тоже виднеются спящие птицы. Море плещется где-то за спиной. Там, наверное, пляж, аллея и море образуют сплошную линию, и оттуда, из конца аллеи, слышен глухой стук, а за ним – тишина.

– Ее можно беспокоить, когда она играет? – спрашивает Чарльз Россетт.

– Не знаю, но не думаю… вряд ли.

Веранда с колоннами тянется в обе стороны от крыльца, окружая виллу.

– Я слышал, что Анна-Мария Стреттер отменила летние приемы здесь.

– Верно, – отвечает Майкл Ричард – и улыбается. – Теперь это наши владения, здесь она бывает только со своими друзьями. – Он смеется.

Свет из окна освещает папоротник – его перенесли сюда из восьмиугольного зала. В маленьком пруду у самых дверей отражается окно. Звуки пианино смолкают. Тень скользит по воде пруда.

Это она стоит в полумраке.

– Добрый вечер. Я слышала вас в аллее.

На ней черный сатиновый пеньюар, она улыбается, говорит, что сейчас слышала, как лодка их друзей проплыла мимо отеля.

Это, должно быть, ее спальня. Мебели совсем немного. На пианино в беспорядке громоздятся стопки партитур. Кровать с медными спинками покрыта белой простыней. Москитная сетка не опущена, маячит снежным комом высоко над кроватью. Запах мелиссы, белый запах, витает в комнате.

– Лучший способ отогнать москитов, если переносишь этот запах.

Майкл Ричард садится, берет одну партитуру, листает ее, он ищет что-то, что она играла два года назад и не играет больше. А она продолжает объяснять Чарльзу Россетту: я велела убрать мебель, здесь я сплю, вся обстановка наших вилл старая, с тридцатых годов ничего не менялось, я предпочитаю так, без мебели.

Она держится, пожалуй, немного отстраненно. Думается: будь это в Калькутте назавтра после вашего приезда, она могла бы принять вас именно так.

Майкл Ричард все ищет: что же она играла так часто два года назад? Она не помнит.

– Идемте, я покажу вам виллу.

Она проходит впереди Чарльза Россетта в большую гостиную – мебель покрыта чехлами, – здесь все то же: фальшивые консоли, фальшивые люстры, дутое, фальшивое золото. Она гасит свет, идет дальше.

– Сегодня утром вы плакали, – говорит Чарльз Россетт.

Она пожимает плечами: о, пустяки… Ведет его в бильярдную; здесь и вовсе нечего смотреть, просто нечего, она показывает, гасит свет, идет дальше. В дверях какой-то комнаты он привлекает ее к себе, она не противится, он ищет ее губы, они стоят, обнявшись, и тут вдруг в поцелуй – он не ожидал такого – диссонансом закрадывается боль, словно ожог от новизны этой связи, предсказуемой, но уже отжившей. Или, может, он уже любил ее раньше, в других женщинах, в другие времена, любил любовью… но какой?

– Мы почти незнакомы, скажите мне что-нибудь…

– Я не знаю, зачем…

– Скажите, умоляю вас…

Она ничего не говорит, а может быть, и не слышала его. Они идут назад, в спальню. Она зовет Майкла Ричарда, тот возвращается, он вышел в парк прогуляться, напевает на ходу. Заметил ли он, что их отсутствие так затянулось? Он говорит, что видел на пляже мертвых птиц.

Она выходит, бросив: пойду принесу льда, этот уже растаял, в муссон он тает так быстро, что…

Конец фразы они слышат из коридора, который начинается от крыльца. Потом ничего больше не слышат, в спальне тихо, вновь всплывает запах мелиссы, белый запах. Майкл Ричард напевает мотив той самой пьесы Шуберта. Вот и она, несет лед в руках, обжигаясь, смеясь, бросает его в ведерко, наливает всем виски.