Директор спрашивает, идет ли вице-консул сегодня на прием.

Да, идет. Вот, уже идет. Он встал. Директор смотрит на него.

– О теннисных кортах я не скажу никому, – говорит директор, – даже если вы меня об этом попросите.

– Как угодно.

Он удаляется. Пересекает газон, окружающий клуб. В желтом свете фонарей его хорошо видно, он идет, слегка пошатываясь, слишком высокий, слишком худой. Вот он скрывается за углом авеню Виктории.

Директор снова усаживается лицом к Гангу.

Их совместные вечера, наверно, скоро станут скучнее, потому что, кажется, вице-консулу Франции в Лахоре больше особо нечего ни рассказать, ни даже выдумать о своей жизни, да и ему, директору, тоже нечего ни выдумать, ни рассказать о своей, об островах, о жене посла Франции в Калькутте.

Директор засыпает.

Одно окно осветилось на бульваре Ганга – окно вице-консула.

Каждый, кто пройдет мимо в этот час, может его увидеть; он надел смокинг и расхаживает из комнаты в комнату под вращающимися вентиляторами. Выражение его лица с расстояния, отделяющего бульвар от резиденции, пожалуй, покажется безмятежным.

Он выходит на улицу. И вот уже направляется, через сады, к освещенным гостиным посольства Франции.

В этот вечер в Калькутте жена посла Анна-Мария Стреттер стоит у буфета, улыбаясь, она в черном, в вечернем платье на двойном чехле из черного тюля, в руке держит бокал шампанского. Подняла его, озирается, смотрит вокруг. С возрастом – старость не за горами – она стала худощава, тем выигрышней смотрится узкая, тонкая кость. У нее светлые, слишком светлые глаза, разрезом напоминающие глазницы статуй, веки истончились.

Она озирается, смотрит вокруг: на прямом, как стрела, бульваре, носящем имя завоевателя, когда проходит с пением Легион – блестят галуны, играют на солнце красные аксельбанты, – она смотрела бы с официальной трибуны тем же взглядом изгнанницы, что и здесь нынче вечером. Один человек, среди прочих, это заметил: Чарльз Россетт, тридцати двух лет, прибывший в Калькутту три недели назад на пост первого секретаря посольства.

Она направляется к группе англичан, просит пройти к буфету за прохладительными напитками. Их наливают бармены в тюрбанах.

Вокруг шепчутся: вы видели? Она пригласила вице-консула из Лахора.

Гостей довольно много. В общей сложности человек сорок. Залы просторны. Копия летнего казино на французском курорте, если бы не огромные вентиляторы, что вращаются под потолком, и забранные частой сеткой окна, сквозь которые сады видны как в тумане, но в них никто не смотрит. Бальный зал восьмиугольный, зеленый мрамор, стиль ампир, в углах восьмиугольника кружевные папоротники, привезенные из Франции. На стенном панно президент Республики с красным бантом на груди, рядом с ним министр иностранных дел. Вокруг шепчутся: в последнюю минуту она пригласила вице-консула из Лахора.

Ну вот, она открывает бал об руку с послом, соблюдает подзабытый ритуал.

Теперь и остальным можно танцевать.

Потолочные вентиляторы шелестят вспугнутыми птицами, неподвижный взлет над музыкой, медленные фокстроты, фальшстарты, фальшь, фальшивое дутое золото люстр. Вокруг шепчутся: вон тот брюнет у бара. Зачем она его пригласила?

Умеет заинтриговать эта женщина из Калькутты. Никто толком не знает, чем занято ее время, гостей она принимает большей частью здесь, редко у себя дома, в резиденции времен первых факторий на берегу Ганга. Но чем-то ведь она занимается? Не иначе, исключив другие возможные занятия, сошлись на том, что она читает? Да. После часа на корте и часа на прогулке – что она может делать, одна, взаперти, как не читать? Из Франции на ее имя приходят посылки с книгами. Что еще? С дочерьми, похожими на нее, она проводит несколько часов каждый день, да, пожалуй. Все знают, что к ним ходит учительница, молодая англичанка, говорят, что у них счастливое детство, Анна-Мария Стреттер серьезно занимается воспитанием дочерей. На приемах девочки иной раз появляются на несколько минут – сегодня появились, – держатся немного отстраненно для своих лет, как того, похоже, желает их мать, когда они уходят, в гостиных перешептываются: старшая, наверно, вырастет такой же красивой, как мать, в ней уже чувствуется то же очарование. С утра они в белых шортах идут втроем через сады посольства, снова и снова, каждое утро через сады посольства они идут на теннисные корты или просто гуляют.

Вокруг шепчутся, спрашивают: а что он, собственно, сделал? Я так и не знаю.

– Он сделал самое страшное, но как это выразить словами?

– Самое ужасное? Убил?

– Он стрелял ночами по садам Шалимара, где облюбовали приют прокаженные и собаки.

– Прокаженные, собаки, но разве убивать прокаженных и собак – это убийство?

– Кроме того, пули были найдены в зеркалах его резиденции в Лахоре, знаете ли.

– Прокаженные… издали, вы замечали? Их и различить-то трудно, так что…

Не сразу по прибытии в Калькутту узнают о существовании знаменитой виллы на острове со здоровым климатом в устье Ганга. Эта вилла предоставлена в распоряжение посольства Франции. Дочери Анны-Марии Стреттер одни идут через сады, и вот тогда, спросив, почему они одни, узнают. Чаще всего это случается в жуткую жару летнего муссона.

– Вы слышите – кричат?

– Это прокаженные или собаки?

– Собаки или прокаженные.

– Раз вы знаете, почему говорите: собаки или прокаженные?