Катя отвернулась и заторопилась в школу.

Но уже на первом уроке она придумала записку для Антона. И не только придумала, а даже написала ее. Причем, писала дважды, потому что сначала написала так:

Но этакое обращение показалось ей нелепым, и она переписала все на новый листок.

Потом Катя приписала вопрос:

Эту записку она отнесла сразу после школы, не заходя домой, и приколола ее кнопкой к стене над местом, где стояла миска сеттера.

Днем голова у Антона болела так же, как и утром. И температура была вчерашняя — тридцать девять и две. Мама оставила лекарства, еду и уже давно была на работе.

После утренней прогулки с Булем Антону стало совсем плохо. Но и сейчас, днем, надо было обязательно навестить Буля.

Антон встал с постели, и его качнуло. Но он все-таки оделся, достал из холодильника еду, которую оставила для него мама — гречневую кашу и сосиски. Суп он решил съесть сам, а кашу с сосисками переложил в полиэтиленовый пакет. Затем налил, как обычно, воду в бутылку и пошел на улицу.

Идти по улице было ему тяжело. От каждого собственного шага в голове ударяла боль, и он старался нести свою голову осторожно.

Теперь он думал, что зря никому в классе не сказал о сеттере. И главное, Коле Кудлаеву. Сейчас помог бы ему. А теперь уже поздно…

По лестнице Антон поднимался с трудом. И уж совсем глупо: ему было никак не развязать веревку, руки плохо слушались, и конец веревки крепко затянулся. Все-таки он развязал, вошел к Булю, покормил его, погладил. Буль почувствовал еще утром, что хозяину плохо, у него даже у самого вид стал грустным. Антон совсем не представлял, как они пойдут сейчас гулять. А идти надо было. Вечером могла прийти домой мама, и тогда выйти на улицу будет невозможно.

И когда Антон повернулся, чтобы взять поводок с ошейником, он наткнулся на записку. Как он ее сразу не увидел — было непонятно!

Сначала он страшно испугался. И лишь когда прочитал второй раз, понял смысл. В записке ясно же было сказано: «твои друзья».

На полу во второй комнате Антон уже давно видел огрызок карандаша. Сейчас он поднял его и написал на том же листке:

Он еще подумал, подписываться или нет. И решил подписаться:

Он повесил ответ туда же, в последний раз погладил Буля и пошел, домой.

Дома он проглотил таблетки, съел суп и лег в постель.

А вечером мама из почтового ящика вынула конверт. На конверте, кроме адреса было указано: «Иванову Антону (лично)».

А внутри была такая записка:

Антон прочитал записку, вложил назад в конверт, спрятал под подушку и спокойно заснул.

Катя, когда писала эту записку, долго сомневалась, как подписаться. Можно, конечно, «Катя и Сергей Васильевич». Но Антона такая подпись могла бы испугать, Катя это понимала. И тогда она решила засекретиться, вместо «Катя и папа», поставила лишь буквы.

Три следующих дня Катя выходила из дома раньше обычного, выводила Буля на прогулку, угощала бутербродами, а потом бежала в школу. Вечером они вместе с папой кормили сеттера как следует и снова гуляли. Буль радостно встречал их. И неизвестно, как он, а Катя к такой жизни успела привыкнуть, ей эта жизнь нравилась и отвыкать от нее не хотелось.

…У Антона все эти дни держалась высокая температура. Каждое утро, встряхивая градусник, мама корила себя одним и тем же: что же это она — думает лишь о чужих больных, а своего родного ребенка, единственного сына, так запустила. Бросает на весь день одного, без ухода и доброго слова.

«Вон и складной диванчик ему уже мал, — думала мама, — хоть и называется этот диванчик подростковым, а приходится на нем спать, подогнув ноги. А я и не замечала этого». Она уходила по утрам в больницу и все думала: «Как он там ест, регулярно ли пьет таблетки, хорошо ли укрывается одеялом, не ходит ли босиком по полу».