– Выпьешь?

– Нет, спасибо, – ответил Линдсей, потирая руки скорее в волнении, чем от холода.

– Что же привело тебя в Лондон? Притащился сюда в поисках красотки, в постели которой можно скоротать вечер, не так ли? И зашел по дороге, чтобы я составил компанию в твоих приключениях? Так куда же мы пойдем? Тебе что по вкусу – злачный публичный дом или роскошный бордель? Или лучше от души надраться в театре, а потом завалиться на званый ужин к леди Монктон? Боже, мне хотелось бы возмутить эту старую стерву! Может быть, я и в этом году помочился бы в дорогой ее сердцу горшок со стрелицией! Господи, как же хо чется увидеть лицо этой мымры, когда я вытащу член из штанов! – загоготал Уоллингфорд. – Он уже произвел внушительное впечатление на многочисленных леди этой ночью – или, по крайней мере, я подумал, что это именно мои десять дюймов привлекли их внимание!

– Я не ищу компанию, с которой можно было бы пуститься во все тяжкие.

– Жаль, – с чувством сказал Уоллингфорд, глядя в стакан. – Прошло немало времени с тех пор, как я проводил в распутстве ночи напролет. Думаю, я уже забыл все удовольствия подобных приключений.

– А как ты назовешь присутствие в твоей мастерской семи молодых женщин, занимающихся бог знает чем, если не распутством? – резко бросил Линдсей.

Уоллингфорд язвительно выгнул бровь:

– Похоже, ты сегодня сам не свой.

– А как ты думаешь, что бы сделал твой отец, если бы однажды узнал, что ты здесь творишь? – выпалил Линдсей, уже не в силах остановиться.

Уоллингфорд лишь безразлично пожал плечами и принялся любоваться оттенком бренди в свете камина.

– Возможно, моего родителя хватил бы удар, а потом он тут же сошел бы в могилу, не сумев вынести праведного гнева и разочарования, – напрямик заявил Уоллингфорд, опуская свою высокую фигуру в кожаное кресло, стоящее у камина. – По крайней мере, мне никто не запрещает мечтать о подобном развитии событий.

– Тебе плевать на то, что о тебе думают, да?

Уоллингфорд посмотрел на Линдсея поверх стакана:

– Да, мне и в самом деле все равно. Я перестал беспокоиться об этом, еще когда мне было десять. – Уоллингфорд сделал глоток и взглянул на друга своими мрачными глазами. – Но сколь интересной ни была бы эта беседа, я надеюсь, ты потревожил меня и семь этих соблазнительных нимф не для того, чтобы обсуждать меня и мое безрассудное поведение.

Линдсей вспыхнул до корней волос:

– Нет, не для этого.

– Сядь, – приказал Уоллингфорд, пододвигая стоявшее напротив кожаное кресло.

Линдсей послушно уселся, вытянув ноги перед огнем и скрестив их в области лодыжек.

– Ты оказался так далеко от Вустершира и своей обожаемой Анаис. Так расскажи, что привело тебя сюда?

Линдсей смотрел на танцующие язычки пламени и любовался сверкающими синими отблесками у их основания – этот сияющий синий так напоминал глаза Анаис… Он не мог перестать думать о ней. Не мог прогнать ее образ из своей головы. Как же он измучился за эти последние дни – своими мыслями, своими видениями! Даже опиум не мог облегчить боль и тоску, терзавшие грудь.

– Ты действительно настолько поглощен ею, не так ли? – спросил Уоллингфорд, в голосе которого уже не слышалось прежней веселости.

– Именно это происходит, когда ты буквально растворяешься в женщине, – тихо ответил Линдсей, отводя взгляд от огня.

– Мне трудно это понять, ведь я никогда не растворялся в женщине.

Линдсей пристально посмотрел на друга, пораженный его неожиданным признанием.

– Никогда?

– Никогда.

– Неужели с этим множеством красавиц, перебывавших в твоей постели, ты ни разу не испытывал такого, никогда не становился одним целым с женщиной? Никогда не чувствовал биение ее сердца глубоко внутри себя? Никогда не поглощал ее своей кровью и своей душой?

Глаза Уоллингфорда сверкнули, и он встретился с Линдсеем взглядом:

– Я никогда не позволял женщине тронуть меня чем-то более значимым, чем сексуальной оболочкой. Я трахаю женщин, Реберн. Я не занимаюсь с ними любовью. Не впускаю их в свою душу. Не чувствую, как они вползают в мое сердце. Женщины требуются мне лишь для физической разрядки, не более того.

– И ты никогда не соблазнялся чем-то большим? – спросил Линдсей, ощущая искренне сострадание по отношению к другу. – Никогда не позволял себе раствориться, потеряться в чувствах женщины?

– Нет, – не моргнув глазом ответил Уоллингфорд. – Я верю в то, что лишь очень немногим мужчинам суждено испытать то, что есть у тебя. Мне кажется, то, что с такими восторгом и красотой описывают поэты, нелегко найти между двумя людьми. Обычно речь идет лишь о телах в движении, задыхающихся, потеющих, кряхтящих. Каждый ищет способ удовлетворить лишь свои собственные потребности – свою собственную похоть, совершенно не заботясь о другом человеке. Я никогда не ощущал чего-то большего. Всякий раз, когда я нахожусь внутри женщины, я думаю лишь о своем собственном наслаждении. И меня совершенно не интересует ничего, кроме утоления своего сексуального голода, траханья жаждущих страсти тел. Независимо от того, что я чувствую, когда двигаюсь внутри женщины, она перестает для меня существовать в тот самый миг, когда мой член выскальзывает из ее тела.