Шрифт:
Линдсей бросился к Анаис и грубо сжал ее лицо ледяными руками.
– А ты когда-нибудь рассказала бы мне об этом, Анаис? Призналась бы, что мы произвели на свет новую жизнь? Или унесла бы эту тайну с собой в могилу?
Анаис отвела глаза, и Линдсей выругался, ослабляя хватку.
– Никогда бы не поверил, что ты можешь быть такой жестокой. Знаешь, какая мысль будет отныне преследовать меня, мучить меня вечно? У меня есть ребенок, Анаис, ребенок, которого я никогда не смогу назвать своим. Ребенок, которого мне придется любить тайно, издали. Ребенок, который носит имя другого мужчины.
Руки Линдсея, выпустив лицо Анаис, упали, безвольно повиснув по бокам.
– Все это время я молил тебя довериться мне. Молил принять меня, впустить меня внутрь, и ты позволила мне это, но взамен заставила ползать на коленях, просить о прощении…
– Мне очень жаль, – снова зарыдала она. – Я не нарочно скрыла от тебя свою беременность!
Линдсей выпрямился, его глаза вдруг стали тусклыми и безжизненными.
– Мне тоже жаль, Анаис. Я так жалею о своих дурных поступках и решениях! Мне очень жаль, что я не могу простить ни тебя, ни себя. Мне жаль, что я не стал для тебя лучшим мужчиной – таким мужчиной, в котором нуждались ты и наш ребенок.
Линдсей метнулся вперед, но Анаис успела схватить его за рукав пиджака:
– Куда ты, Линдсей?
– Далеко. Разве не этого ты так добивалась от меня? Ты хотела, чтобы я был подальше, это позволило бы тебе не терзаться воспоминаниями о том, что ты натворила. Что я натворил…
– Не уходи вот так, пожалуйста!
– От нас ничего больше не осталось, Анаис. Все, что ты можешь мне предложить, – это боль и страдания. И я могу дать тебе лишь то же самое. Теперь между нами не может быть ничего, кроме сожалений. Кроме сожалений, печалей, слез боли. Как ты сама много раз пыталась сказать мне, все кончено. Действительно кончено. Прощай, Анаис.
И он пошел прочь, исчезая на ступеньках террасы в темноте ночи.
Глава 23
Резкий стук медного дверного молоточка о дерево зазвучал в свежем вечернем воздухе. Пряча лицо в воротнике пальто, Линдсей ждал Томаса, престарелого строгого дворецкого Уоллингфорда.
Замок щелкнул, и через мгновение Линдсей уже смотрел в бесцветные, слезящиеся глаза Томаса.
– Добрый вечер, лорд Реберн.
– Здравствуйте, Томас. Уоллингфорд дома?
– Боюсь, его светлость нездоров.
Бросив взгляд в холл, Линдсей заметил многочисленные плащи и зонтики, висевшие на вешалке. Что ж, Уоллингфорд, похоже, в самом деле не мог составить компанию другу по причине нездоровья, если только множество вычурных, отделанных рюшами, типично женских безделушек, разбросанных по холлу, можно было считать симптомами его болезни. Линдсей нахмурился. Он не хотел, чтобы Уоллингфорд был занят. Линдсей и так уже провел почти три дня в Лондоне в полном одиночестве! Три дня, отданные красному дыму. Довольно, он больше не хотел оставаться наедине со своими мыслями.
– Я посмотрю, дома ли его светлость? – осведомился Томас, внимательно глядя на гостя своими бесстрастными глазами.
– Будьте так любезны, – с надеждой отозвался Линдсей. Сейчас ему отчаянно требовалось с кем-нибудь поговорить.
– Что ж, сейчас посмотрю. Входите, пожалуйста.
Линдсей переступил порог дома и, сложив ладони у рта, принялся согревать их своим горячим дыханием. Погруженный в мрачные раздумья, он забыл прихватить с собой перчатки и шляпу. Он даже не потрудился распорядиться насчет кареты – и вместо поездки в экипаже шел двадцать минут до лондонского дома Уоллингфорда на Беркли-сквер.
Томас внезапно появился из гостиной, которую, насколько знал Линдсей, Уоллингфорд использовал в качестве художественной мастерской.
– Его светлость примет вас. Пожалуйста, подождите его в кабинете.
Передав дворецкому пальто, Линдсей поежился от холода и направился в кабинет Уоллингфорда, прямо к горячему камину. Вдруг до Линдсея донеслись звонкий смех и щебет многочисленных женщин. Вовремя обернувшись от камина, он насчитал целых семь прелестниц, хихикающих и раскрасневшихся, которые на цыпочках прокрались мимо двери кабинета. Боже праведный, Уоллингфорд действительно считал, что смысл его жизни заключается в бесконечных наслаждениях!
– Привет, Реберн, – пробурчал Уоллингфорд, закрывая дверь перед носом красоток. – Какой приятный сюрприз!
– Прости, что побеспокоил тебя вместе с твоим гаремом, – ответил Линдсей, вновь устремляя взор на оранжевые блики огня, мерцавшего в камине.
– В любом случае я уже все с ними закончил, – насмешливо протянул Уоллингфорд.
За спиной Линдсея раздался характерный звук хрустальной пробки, вынутой из графина бренди, и в следующее мгновение послышался всплеск жидкости, льющейся в стакан.