Как водится, Вольтер не скрывал своих чувств, да и не умел никогда делать этого, а потому в Париже очень скоро узнали о его злобе, и, естественно, не только его почитатели, но и недруги. Последние немедленно постарались сделать все возможное, чтобы укрепить его в нелепом подозрении, будто мадам де Помпадур хотела помучить опального философа. Они хором твердили, что «Каталина» – это несравненная пьеса, шедевр, хотя если говорить начистоту, то она была откровенно слабой. Помимо всего прочего, написано произведение было в старомодном духе и тем вычурным языком, на котором не говорили со времен классицизма. В результате постановка выглядела претенциозной и нелепой. Мадам де Помпадур не могла не отдавать себе в этом отчета, а потому премьеры ожидала с тревогой. Увидеть «Каталину» собрался весь цвет общества, «золотая молодежь», которая во все времена больше интересовалась друг другом, чем какой-то пьесой. Однако существовали еще и критики, и именно они внушали маркизе самые большие опасения. После театра она отправилась к себе домой, а король организовал мальчишник. В десять вечера к нему пришла взволнованная маркиза.

– Ну, что вы скажете? – спросил Людовик. – Удалось нам выиграть наше дело? Премьера оказалась успешной?

– Полный успех, – ответила маркиза.

Едва узнав последнюю новость, Вольтер мрачно сказал:

– Я допускаю, что премьера прошла успешно, но, ручаюсь, второго представления Кребийону не видать.

Он снова ошибся, поскольку вслед за первым представлением прошло и второе, и третье, а всего двадцать – фантастическая для того времени цифра. Вольтер ворчал: «Я никогда не прощу маркизе, что она взялась поддерживать этого старого сумасшедшего».

Чтобы ответить на, как ему представлялось, брошенный вызов, Вольтер написал новую пьесу «Семирамида» с единственной целью: чтобы «Каталина» тем нелепее смотрелась на ее фоне. Вскоре «Семирамида» была поставлена в «Комеди Франсез», а философ наконец-то прибыл ради этого в Париж из Люневилля. Оказалось, что приехал он к собственному сокрушительному поражению. Провал был полный. Конечно, никто не мог не признать, что стихи Вольтера гораздо лучше стихов старого Кребийона, но постановка массовых сцен была осуществлена ужасно. К тому же, едва представление началось, как в зале ясно услышали убийственную фразу из будки суфлера: «Уступите место призраку». Придворные, собравшиеся в зале, тоже старались как могли, и в тишине зала то и дело слышались выразительные и довольно-таки смачные зевки. Вольтер едва дождался, пока эта пытка закончится. Осмеянный и несчастный, он спрятался в ближайшем кафе, но и там постоянно до него доносились недоброжелательные реплики посетителей, хаявших на все лады его пьесу. Всю ночь Вольтер просидел за письменным столом, исправляя куски из «Семирамиды». Вскоре пьеса была поставлена в исправленном виде и была тепло принята. В новой редакции постановка успешно выдержала 15 представлений.

Но и это был еще не конец. В XVIII столетии особой популярностью пользовались разнообразные пародии на пьесы, и вскоре Вольтер услышал, что пародия написана и на его «Семирамиду», причем постановка состоится в Фонтенбло. Философ был в отчаянии. Едва услышав новость, он схватился за перо и начал писать адресату совершенно неподходящему – королеве. На нескольких страницах обыгрывалась на все лады одна и та же фраза: «Мадам, я припадаю к ногам Вашего Величества и заклинаю Вас Вашим благородством и величием: не отдавайте меня на растерзание моим врагам» и т. д. Видимо, на Вольтера нашло затмение, поскольку королева не просто не любила его, но считала антихристом и разжигателем всего самого дурного, что только можно было себе вообразить.

Ответ она написала, и его Вольтер получил очень скоро. Ледяным тоном королева пояснила, что ему должно быть известно: пародии очень популярны в придворных кругах, и ее величество не имеет никакого права (да и особенно не желает) запрещать одну из них. И тут Вольтер сломался и, раскаявшись, вспомнил о мадам де Помпадур. Она немедленно пошла ему навстречу, отменила в Фонтенбло постановку пародии, но, что еще важнее, – в Париже.

Маркиза писала ему: «Если бы мне и не было известно, что Вы больны, то я наверняка поняла бы это по Вашему второму письму. Вы совершенно напрасно терзаете себя из-за обидных вещей, которые Вам говорят люди, хотя, как мне кажется, Вы уже могли давно к этому привыкнуть. Со всеми великими людьми и во все времена поступали именно так: смешивали с грязью при жизни и превозносили после смерти. Вспомните хотя бы о Корнеле и Расине, к которым относились куда хуже, чем к Вам. Однако я убеждена в том, что Ваше благородство не позволит Вам обидеть Кребийона. Он, как и Вы, обладает талантом, и, кроме того, я очень ценю его и уважаю. Вы видите, что я принимаю Вашу сторону, выступая против всех тех, кто обвиняет Вас, но, прошу, не ведите себя подобно им. Я знаю Вас и уверена, что на подобную низость Вы не способны. Вы пишете, что меня тоже преследует злая молва. Я знаю это, но отношусь к сплетням с глубочайшим презрением. Итак, прощайте, друг мой, и берегите себя, и, пожалуйста, не гоняйтесь больше за королем Пруссии, хотя Вы и говорите о том, будто он обладает возвышенной душой. Если Вы знаете величие души Вашего господина, то впредь не оставляйте его, и, между прочим, подобного поведения я Вам больше не прощу».

Как следовало ожидать, Вольтер и не подумал следовать совету маркизы. Он снова уехал в Германию, обвиняя в своих бедах соотечественников, и особенно мадам Помпадур, по вине которой он был вынужден отправиться в свою добровольную ссылку. Еще бы, вот если бы она заставила короля полюбить его, предоставила ему возможность жить в Фонтенбло, как и раньше, то уж, конечно, он не подумал бы уехать. И он снова и снова вымещал злость на маркизе, строча желчные стишки:

Неудивительно, что после таких виршей мадам де Помпадур избегала общаться с Вольтером несколько лет, хотя и в этом случае ее великодушие не имело пределов – Вольтер продолжал регулярно получать пенсию, которую она же ему и назначила. Маркиза была на редкость великодушна, поскольку никогда не страдала комплексом неполноценности; она уважала себя и спокойно шла избранным путем, уверенная в себе и своих силах. Если она чего-то и боялась, то только потерять своего любимого короля.

Однажды она беседовала с Людовиком о политике.

– Все мои советники – по натуре республиканцы, – сказал король с сожалением. – Правда, пока я правлю, система будет держаться, но что произойдет с нашими детьми, и подумать страшно.

В этот момент в апартаментах появились очаровательные мадам д’Амблимон и мадам д’Эспарбе.

– А вот и мои крохотные кошечки пришли, – воскликнула маркиза. – Поверьте, Сир, они не смогут понять всех этих вещей, о которых Вы мне говорили. Я бы посоветовала Вам отдохнуть от мрачных мыслей на охоте, а прелестными дамами займусь я.