Бритое молодое лицо директора, недавно демобилизованного офицера, выражало особенную торжественность и деловитость.

Станок, одетый в дощатую оболочку, медленно сползая по деревянным брусьям с грузовика. Прохор Матвеевич неотрывно смотрел на него.

«Дождались, дождались», — повторял он про себя.

Он вспомнил солнечный октябрьский день, печальную картину эвакуации, захламленный стружками двор, неуютные, опустевшие цеха, вспомнил, как сидел в подавленном настроении на скамейке, у клумбы…

Прохор Матвеевич, будто очнувшись, взглянул на свои руки, как бы желая проверить, те же они или изменились. Пальцы уже покрылись коричневыми пятнами спиртового лака… Руки были те же… Он был счастлив — он работал…

Ларионыч снова подошел к нему.

— Ну как, Проша? Доволен?.. А помнишь? — прищуриваясь, спросил Ларионыч и кивнул на токарный цех.

— Не вспоминай. Хватит, — махнул рукой Прохор Матвеевич. — Чтоб такой беды никогда больше не было.

— Если постараемся, не будет, — многозначительно заключил Ларионыч. — Слышал? Сегодня решили ставить наши коренные. А кустарные, сборные, побоку…

— Вот и хорошо. Медлить незачем.

…После экстренного, собранною в цеху производственного совещания приступили к установке прибывших токарных станков. Бетонные панели для них были подготовлены заранее; несколько старых станочков боязливо, как бедные родственники, жались к стене, уступая место приехавшим издалека важным законным хозяевам.

Рабочие снимали со станков их дорожную одежду — доски, бережно разбирали липкие от масла детали, сносили в цех. Слышалась команда: «Отпускай! Раз-два — взяли!» Верещали лебедки, позванивали молотки.

Прохор Матвеевич то и дело прибегал из своего столярного, «художественного», как он сам его называл, цеха взглянуть, как шла установка. Мастер токарного цеха, потирая руки, говорил ему:

— Тебе, я вижу, Матвеевич, не терпится… Иди, иди к себе. Никого не пущу. Закрою цех — и никого! А послезавтра открою и скажу: «Пожалуйте на новоселье!»

Прохор Матвеевич шел к себе и, тихо чему-то улыбаясь, принимался за свою резьбу.

Новое, еще не испытанное вдохновение охватывало его.

Вечером, придя домой, старик достал перед ужином из шкафа маленький графин, рюмки и огорошил строгую Анфису неуместным, по ее мнению, предложением:

— Ну-ка, свояченя, давай по маленькой за наших дорогих гостечков…

— За каких еще гостечков? — испуганно вытянула темное, совсем высохшее, похожее на ржаной сухарь лицо Анфиса Михайловна. Ты что, Прохор? Очумел, никак? Сашу, что ли, вздумал рюмкой поминать?

— Давай, давай, — весело и нетерпеливо приказал старик. — Сашу само-собой помянем, а станки… фабрику… безотлагательно. Станки вернулись наши, Михайловна… Мускулы фабрики. Все опять на месте… Все, как было! Чокайся, что ли, станичница.

Анфиса все еще с недоумением глядела на старика и вдруг, охваченная радостью, сиявшей в его глазах, сама не зная почему, взяла рюмку…

Прохор Матвеевич выпил, не поморщившись. Щёки его разгладились и сразу порозовели.

Тетка Анфиса, как собственная тень старика, последовала его примеру.

— Вот так-то! — крякнул Прохор Матвеевич. — Жизнь вернулась к нам, Анфисушка… Поняла? Жизнь… Теперь бы всех опять под крышу, и дело с концом…

Анфиса тихо всхлипнула, закрыла лицо платком.

— Сашеньку… Сашеньку-то не вернешь…

— Ну-ну! — строго покосился на нее Прохор Матвеевич. — Довольно. Хватит…

…В одно из воскресений в половине июня, когда Прохор Матвеевич и все, с кем он встречался, особенно подробно обсуждали успехи Красной Армии и начавшееся вторжение союзных войск во Францию, к нему кто-то постучал.

Анфиса открыла дверь. У порога, стоял худой незнакомый мужчина в черной железнодорожной форме.

— Мне бы Прохора Матвеевича. Разрешите?

— Заходите, — недоверчиво оглядывая незнакомца, пригласила Анфиса.

Мужчина вошел в переднюю, снял фуражку и остановился, переминаясь с ноги на ногу. Прохор Матвеевич с изумлением, все еще не узнавая, смотрел на гостя.

— Забыли? Не припоминаете? — невесело улыбнулся мужчина, и улыбка подчеркнула вдруг его молодость и в то же время странную блеклость его болезненного лица, сильно помятого, видимо, перенесенными невзгодами.

— Товарищ, Якутов? Юра? — удивленно вскрикнул Прохор Матвеевич.