Там шла напряженная работа по эвакуации раненых. Их было много. Они лежали тут же в рощице — кто на носилках, кто прямо на земле… Слышались стоны, бредовые выкрики. Чей-то слабый голос однообразно тянул: «Пи-ить! Пи-ить!» Но настроение легко раненных было бодрое, возбужденное. Алексей нагнулся к одному полулежавшему под березой бойцу с забинтованной до плеча рукой, спросил:

— Как дела, землячок?

— Ничего! Война сегодня была настоящая. И авиация в обиду не давала. Так воевать можно!

— Значит, можно, говоришь?

— Лучше и быть не надо! — бодро ответил боец. — Ребята мне сказали: лечись, не волнуйся. Немца все равно погоним.

Вдруг послышался знакомый голос:

— Товарищ гвардии подполковник! Товарищ замполит!

Алексей зажег карманный фонарь, направил слабый луч в то место под дерево, откуда раздался оклик. Микола Хижняк сидел, прислонять спиной к стволу березы, улыбаясь смотрел на Алексея. Левая рука его была на перевязи.

— И вы здесь, Николай Трофимович? — удивленно спросил Алексей.

— И я… Корябнуло меня трошки, товарищ гвардии подполковник. Зараз отправят в медсанбат. Ох, и напирал сегодня бандит… Насилу отбились с Иваном, — сказал Хижняк.

Алексей нащупал его здоровую огрубелую руку, крепко пожал ее.

— Спасибо вам, товарищ Хижняк, а Ивану Сидоровичу передам особо. Спасибо, спасибо от всех!

И он тут же вспомнил, что завтра командующий армией сам обещал вручить ордена Славы отличившимся истребителям танков и пехотинцам.

— Товарищ гвардии подполковник, разрешите, — обратился Микола. — Похлопочите, чтоб меня не отправляли далеко в госпиталь… Чтоб оставили в медсанбате… Як же теперь я буду без Ивана, або Иван без меня, а? Рана у меня чепуховая. Вот левую руку трошки повредило, а так ничего. Я и в санбате подлечусь.

— Хорошо, — пообещал Алексей. — Я постараюсь, чтобы вас оставили в армейском госпитале, а если отправят дальше в тыл, напишу сопроводительную, чтобы вернули опять в нашу часть.

— Вот спасибо! — растроганно поблагодарил Хижняк.

Алексей услышал с другого конца медпункта голос Нины Метелиной и направился туда.

Таня и Нина под наспех раскинутой палаткой при свете фонаря делали перевязки и не заметили, как Алексей уже несколько минут ходил по роще и беседовал с ранеными.

Подойдя к палатке, он откинул брезентовый полог, нагнувшись, вошел.

Нина строго и чуть удивленно взглянула на него, продолжая перевязку.

— Товарищ гвардии подполковник, медсанбат задерживает машину. Так мы не эвакуируем до утра всех раненых, — суховато сказала Нина.

— Я сейчас буду в соседнем батальоне и оттуда позвоню, — пообещал Алексей и, скользнув взглядом по лицу военфельдшера, увидел темные круги под ее глазами, снова залегшие у нежно очерченных губ скорбные складки. Она не смотрела в сторону Алексея, видимо вся уйдя снова в работу.

Таня обрадовалась приходу брата, но и на ее лице Алексей не увидел не только прежнего воинственного задора, но и обычного веселого оживления.

Когда Алексей вышел из палатки, она выбежала вслед за ним, схватила его за руку, уткнулась лицом в рукав.

— Алеша… Алеша…

— Ну? Ты что? Что с тобой? — стараясь быть особенно мягким, спросил Алексей.

— Саша… Наш Саша… В медсанбате сказали, что он вряд ли выживет…

— Да, Да… Мелентьев… Очень жаль. — смущенно пробормотал Алексей, невольно заражаясь Таниным горем. — Но ничего… Вылечится… Не тужи, сестра. Еще встретитесь.

Но он сознавал: утешение звучит слабо и неубедительно.

— Мне очень тяжело, очень, — глухо произнесла Таня и, торопливо проговорив: «До свидания, Алеша!», исчезла, как тень, за пологом палатки.

Она не знала еще, что Саша Мелентьев умер по дороге в армейский госпиталь…

Наутро на участке главного немецкого удара неожиданно для гитлеровского командования советские дивизии стали контратаковать. Завязались упорные встречные бои. Атаковали, не двигаясь назад ни на шаг, советские войска, атаковали немцы. С неслыханным ожесточением развивались бои и севернее Белгорода.

К вечеру 8 июля немцы окончательно выдохлись и перешли на Курском направлении к обороне.