Рубену некогда было задумываться, кто так хорошо помогал ему отбиваться от наседающего врага, но он знал: где-то за его спиной на него устремлены глаза капитана Гармаша, за Гармашем, чуть подальше, из КП — глаза полковника Синегуба и командира дивизии Богданыча, а еще дальше, попеременно с нескольких пунктов — взгляд командующего армией, и так все выше и выше, до Главной Ставки, откуда за каждой фазой боя следил забывший об усталости, как и любой солдат в этом бою, спокойный, с зорким орлиным взором человек.

Рубен Арзуманян руководил совсем незначительным участком, но то, что происходило на маленьком отрезке доверенной ему земли, волновало его не меньше и казалось не менее важным, чем участок всей армии для командующего фронтом.

Пожалуй, Рубен впервые попал в такую потасовку: ведь он еще по-настоящему не воевал. Сначала он даже готов был совсем растеряться, если бы не Гомонов. Сперва он не отпускал от себя замполита ни на шаг. Ему казалось, если он отпустит его, мужество и твердость его иссякнут. И Рубен держался за своего замполита, как ребенок, начинающий ходить, за свою мать.

Он был способный и храбрый командир и быстро освоился с трудной обстановкой. После отражения второй атаки он окончательно вошел в свою роль. Правда, он излишне горячился, кричал и сквернословил, несколько раз без нужды порывался выйти на передний край, чтобы показать робевшим, по его мнению, командирам, как надо глядеть в лицо смерти. Его во-время удерживал Трофим Гомонов, молчаливый и сосредоточенный даже в этом бою, никогда не тративший слов по пустому делу… Когда Арзуманян начинал излишне горячиться и отдавать противоречивые приказания, Гомонов отечески-внушительно останавливал его или подавал дельный совет.

— А ты, старший лейтенант, пулеметик-то один подвинь ближе к флангу, а?

Или:

— А гранатометчики наши слабовато стали работать. Торопятся. В кучку сбились. Рассредоточь-ка их. Да и я пойду — помогу им…

И замполит, несмотря на страшный огонь, неторопливо вылезал из дзота и шел помогать гранатометчикам.

Рубен отпускал его неохотно. Наконец он и сам не выдержал, пошел вслед за ним на позиции первого взвода. Ему так хотелось показать бойцам, что они еще не знают, какой у них отважный командир. И в самом деле, когда он намеренно неторопливым шагом, слегка нагнув голову, бесстрашно проходил по окопам с автоматом и биноклем на груди, многие думали:

«Молодец наш командир — пулям не кланяется».

Но вот наступил наиболее трудный момент боя.

В пятый раз пошли немецкие танки. Это была самая сильная атака.

Арзуманян находился в это время на правом фланге роты. Вокруг творилось что-то невообразимое. Нельзя было выделить какие-то отдельные звуки, смотреть более одной секунды в одну какую-то точку. Все пылало, курилось, сливалось в один громыхающий вихрь. Вот, кажется, падают на мостовую с большой высоты листы кровельного железа, вот трещат под буреломом вековые деревья, стонут, шумят вершинами… Грохочут, перекатываются морские валы, звенят брызги, шипит тающая на камнях пена…

Арзуманян стоял в укрытии, оглушенный, и совсем не знал, что делать. Надо было командовать, а как командовать, он и сам не знал. Да и кто в таком хаосе услышит команду! Каждый делает то, что находит возможным, повинуясь только безотчетной логике боя: одни стреляют из пулеметов и автоматов, другие бросают гранаты куда-то вперед, за окопы… И вдруг Рубен увидел, как мало осталось у него людей.

«Что же это? — испуганно подумал он. — Так много потерял, так мало взял!»

В самом деле, надо что-то предпринимать! Его словно осенило. Он тут же решил рассредоточить взводы чуть в стороны от центра ротного рубежа и приказал бойцам с ручными пулеметами передвинуться в боковые запасные окопы. Оттуда удобнее было брать атакующих фашистов в огневые тиски да и самим оставаться на какое-то время вне минометного обстрела.

Возле Рубена непрерывно длинными очередями работал станковый пулемет. Арзуманян каждым своим нервом ощущал его яростный пульс: захлебнется, откажет пулемет, и какая-то лазейка для врага, какая-то щель на несколько секунд останется открытой.

Чего боялся Рубен, то и произошло. Пулемет умолк. Двое бойцов расчета, отчаянно ругаясь и подталкивая друг друга, завозились у замка. Один — совсем молодой, худенький и бледный паренек — ожесточенно рвал ленту из медной горловины приемника, другой — пожилой, с красным потным лицом — ковырялся в открытом механизме.

Арзуманян подскочил к ним.

— В чем дело? Зачем сразу четыре руки? Надо только две!

Он оттянул рукоятку, отпустил. Лента не подалась. Он выдернул три гильзы, подтянул давшую перекос ленту, снова отвел рукоятку… Четкий щелчок — лента встала на место. Затвор подал патрон.

— Вот так надо!

Арзуманян посмотрел в амбразуру пулеметного гнезда и увидел бегущих прямо на окоп каких-то тощих, долговязых мальчишек в зеленоватых кителях с белыми скрещенными мечами пониже нагрудных карманов, с закатанными до локтей рукавами. Лица у них были мертвенно-бледные, словно безглазые, с длинными отвислыми челюстями. Это были гренадеры особой дивизии СС «Огня и меча».