Генерал против обыкновения разговаривал с Алексеем на «вы», очевидно считая такое обращение наиболее соответствующим моменту. На «ты» он обращался только в непосредственной служебной обстановке к самым близким офицерам (и к Алексею в том числе), а сейчас он как бы видел в нем наполовину гражданского человека и считал необходимым соблюдать с ним все правила обычной вежливости.

— Эх, Алексей Прохорович, не удалось нам чайку с вареньем попить, — вздохнул комдив. — Так мне хотелось покалякать с вами на досуге. Ну, да ничего. Вот прогоним гитлеровцев от Орла — тогда попьем. Попьем, начподив, а? — словно очнувшись, другим, бравым тоном спросил Богданыч.

— Попьем, — ответил Алексей, рассеянно слушая генерала.

— Кстати, я о вас почти не слыхал до вашего перехода в политотдел. Вы, если не ошибаюсь, начали войну политруком роты? — спросил генерал и, услышав утвердительный ответ, одобрительно добавил: — Политработники только так и должны начинать. Надо знать солдатскую душу. Я сразу подметил ваш стиль. Хороший стиль. Ну, спать…

Алексей даже не успел ответить генералу, услышал спокойный носовой свист: Богданыч уснул мгновенно, словно выключил себя из разговора поворотом какого-то ключа.

А Алексей так и не мог уснуть. В землянке вполголоса и шепотом переговаривались телефонисты, по-комариному пищали телефоны, у входа поминутно шелестела плащпалатка. И все время с поля притекал теплый запах поспевающей ржи. Запах этот вызвал у Алексея много воспоминаний.

Чудилась то пшеничная, залитая полуденным солнцем степь, какую он видел еще до войны где-то на Кубани, то с шумом плывущий по хлебу комбайн и на нем Павел в соломенном бриле, то темное и безмолвное, будто вымершее село, через которое они шли с генералом на позиции артиллеристов.

И вдруг все это сличалось в пестрый вихрь незнакомых лиц, образов и красок. Из него выступало лицо Нины, растерянное, ласковое, ее словно укоряющий взгляд, тихий голос.

Потом Нина исчезала и перед глазами проносился приближающийся день боя, уже знакомый вид ползущих неприятельских танков, дым пожаров, раненые и убитые — привычная, овевающая душу холодом картина еще одного грозного испытания…

Скорей бы, скорей пройти через это испытание!

Богданыч вскочил первым; причмокивая и покряхтывая, спрыгнул с нар.

— Так, так, — бодро заговорил он и поднес к глазам руку с пристегнутыми на ремешке часами. — Все в порядке. Половина четвертого. Поехали, начподив.

Генерала окружили какие-то офицеры и среди них — командир полка.

— Все, все, — замахал на них рукой генерал. — Отдохнули — хватит. Пора и воевать. Все по местам… Людей накормили? Кухни, термосы как? — обратился он к тучноватому, опрятно обмундированному майору. — Работать-то придется вон сколько. От зари до зари. Работка тяжелая.

Алексей и Богданыч вышли из землянки. Было уже светло. Седой туман плыл над полями, из-за их неясной линии вот-вот должно было выглянуть солнце.

— А немцы пунктуальны, как всегда, — сказал генерал. — Прислушайтесь — нигде ни звука.

И точно: с передовой не доносилось ни одного выстрела.

— Коварные стервецы. Ну, да они теперь у нас на силке, — поеживался от утреннего холодка генерал, шагая впереди по узкой, тянувшейся прямо через рожь на взгорье тропинке.

Была сильная роса, сапоги Алексея стали мокрыми, словно он переходил брод. Трава и рожь хлестали по коленям. Генерал поднял полы шинели.

— К себе, домой, как куры после дождя придем. Сушиться с полдня будем.

«Домом» генерал называл свой КП.

Перепела во ржи оглушали ранним, заревым боем. В румяной выси самозабвенно пел жаворонок.

До КП было недалеко, всего с километр. Когда Алексей и Богданыч взошли по уже знакомому ходу сообщения на высотку, красный, как раскаленный кусок железа, солнечный диск уже поднялся из-за лиловой земной полоски.

— Благодать какая! — восхищенно сказал Богданыч.

На КП, с которого Алексей недавно вел свой первый обзор переднего края, чувствовался полный порядок. Донесения и приказы передавались только по кабельной связи, рация, чтобы не вызвать подозрения у противника своей необычно ранней передачей, пока молчала.

Алексей поглядел в стереотрубу: нигде никакого движения, ни одной шевелящейся точки, как будто ни одного живого существа не было на многие километры вокруг. Та же пустынная дорога, перерезающая вражеский рубеж, дальнее, лежащее в тумане село и одинокая мельница с обломанными короткими крыльями, похожими на воздетые к небу руки…