За это время отгремели бои в Сталинграде, обрели бесславный конец свой разгромленные дивизии Паулюса, и враг, теперь уже обескровленный и надломленный, покатился на запад под ударами советских войск.

В феврале 1943 года были очищены от врага большая часть Кубани, весь Дон и освобожден Ростов. Как только Павел узнал об этом, он тотчас же написал наркому письмо с настойчивой просьбой вернуть его на место прежней работы.

«Товарищ нарком, — писал Павел. — Человека, где бы он ни жил и как бы ни был доволен своей работой, всегда тянет на родное пепелище. Верните меня туда, где осталась моя душа, мое сердце! Хочу все силы вложить в восстановление родного совхоза, разрушенного ненавистными оккупантами. Не откажите, потому что это вопрос моей жизни…»

Ответ на письмо пришел быстрее, чем рассчитывал Павел, — через неделю. Павлу предлагалось поскорее, до начала весеннего сева, выехать на старое место и принимать разоренное войной хозяйство.

Прочитав телеграмму, всегда деловито сдержанный, Павел закричал «ура», обнял сильно постаревшую и исхудавшую в эвакуации Евфросинью Семеновну, стал целовать.

— Что с тобой? Да говори же, — заглядывая в его сияющее, сразу помолодевшее лицо, забормотала Евфросинья Семеновна.

— Домой, домой… На Дон! Фрося, родимая, едем на Дон! Домой! — восторженно кричал Павел, и вдруг, чего давно не случалось, поднял жену на руки, закружился с нею по комнате.

Евфросинья Семеновна, освободившись из объятий мужа, долго, словно не веря глазам, читала телеграмму, потом засмеялась тихо, счастливо, как не смеялась давно.

Восьмилетний, уже начавший учиться в школе Боря и вытянувшаяся, как щуплый колосок, недавно переболевшая корью Люся радостно запрыгали вокруг отца.

— Домой! Скорее домой. Хочу в нашу школу, — повисая на руке отца, защебетала Люся.

— Слышишь, Фрося? Каждому свое, — улыбаясь, сказал Павел.

За два года войны он весь как будто сжался, словно уменьшился в росте, фигура его стала старее, суховатее, крепче.

Через два дня, сдав дела своему заместителю, Павел отвез семью на станцию, километров за семьдесят от совхозного поселка, усадил в поезд, а сам, чтобы не терять времени, отправился в Москву на самолете.

Приехал он в донскую степь в начале марта. Весна была в самом разгаре Снег почти весь растаял, по полям катились белые кудрявые облачка испарений, солнце пригревало.

Из районного центра в совхоз Павел ехал на райисполкомовской рассохшейся тачанке, запряженной парой отощавших за время оккупации лошадей. Тянувшийся рядом с изрытым, ухабистым грейдером проселок раскис. Слабосильные кони еле тащили по вязкой грязи ковыляющую колесами тачанку. Но, несмотря на трудную дорогу, Павел с наслаждением вдыхал густой запах напитавшейся влагой степи, то привставал, хватаясь руками за края тачанки, и нетерпеливо смотрел вперед, то, сбивая на затылок потертую серую кубанку, щурясь из-под ладони, громко выкрикивал:

— А ведь это вагончик третьей тракторной бригады! Видишь? — обращался он к хмурому райисполкомовскому кучеру. — Так и стоит, как мы его тогда оставили… А вон трактор. А это — третье поле. Как заросло! Ай-ай-ай! Ну, злодеи, видать, тут нахозяйничали. А это что же такое? Никак, жито посеяли прямо по стерне.

Кучер то и дело оглядывался на неспокойного седока, нахлестывал кнутом покрытых мылом с запавшими боками лошадей.

— Ты что — не чуешь, о чем я говорю? — удивленно спросил Павел. — Или нездешний?

— Здешний, — нехотя ответил кучер.

— Что-то я тебя не припомню.

— А где же вам меня помнить. Нас много. Всех не упомнишь. До войны я на коневодческой ферме в колхозе работал. Но и ваши поля, совхозные, знаю.

— Знаешь? — оживился Павел. — Это же поля пятого отделения, Егора Михайловича Петренко. Не помнишь? Хороший был управляющий. Жив ли он? Слушай, хлопче, — взял он кучера за плечо. — Нельзя ли поживее? Подхлестни-ка. Да и куда же ты в грязь правишь? Эх, голова!

Кучер крикнул: «Но! Задергалась!»— и замахнулся на пристяжную кнутом.

Впереди уже маячили в ненастной мартовской мгле постройки центральной усадьбы — силосная башня, красная черепичная крыша мастерских, закоптелые, с зияющими провалами окон стены сожженного клуба.

Павел нетерпеливо смотрел вперед, вздыхал:

— Наделали, видать, делов варвары.

Все чаще попадались по дороге брошенные в поле, загрузшие по самые радиаторы, искалеченные тракторы, заржавевшие сцепы плугов, сломанные бесколесные сеялки, а между ними кое-где чернели остовы немецких громадных и неуклюжих грузовиков, торчали дула орудий.