«На запад» — это были волнующие слова, их не решалось произнести командование месяц назад. Но их держал в своем сердце каждый командир и боец в ожидании того времени, когда их можно будет произнести с уверенностью. И вот это время наступило. Предвестником его было известие о разгроме танковых дивизий Клейста под Ростовом.

Это известие Алексей услышал в полночь после утомительного боевого дня. Все трое — капитан Гармаш, Саша Мелентьев и он принялись обнимать и целовать друг друга. Потом прибежала раскрасневшаяся, возбужденная Нина Метелина и, прижимая руки к груди, крикнула:

— Мы начали наступать! Наступать!

Забыв обо всем, Алексей кинулся к ней, тут же поцеловал ее и выбежал из блиндажа.

Сейчас он вспоминал об этой ночи — как ходил по траншеям и рассказывал бойцам об успехе советских войск на юге, как дрожал и срывался от волнения его голос, как бойцы кричали «ура» — и подумал: «Каково они встретят новость о наступлении нашей армии?»

В маленькой деревушке, заслоненной со всех сторон лесом, Алексей слез с грузовика и направился в батальон. По дороге он все время натыкался то на орудийные и минометные батареи, расставленные всюду, где только можно было их расставить, то на окопы, вырытые для противотанковых ружей. Земля ощетинилась множеством стволов и как бы притаилась в ожидании заветного часа.

Метель разыгрывалась, ветер заворачивал с востока, как раз в лицо немцам. «Завтра этот ветер будет дуть им в спину. Пусть дует, да покрепче, — думал Алексей. — Не тот ли русский ветер дул в спины отступающим наполеоновским войскам?»

Немцы не стреляли. Они отогревались у походных печурок после измотавших их боев. Алексей, пока добирался до батальона, не услыхал ни одного звука с их стороны.

Недалеко от штабной землянки из мглы вынырнула широкая, сутулая, запорошенная снегом фигура.

— Кто? — раздался знакомый сиплый бас.

— Свои, — ответил Алексей. — Это вы, Гомонов?

— Я, товарищ комиссар. Вернулись?

Политрук первой роты нетерпеливо приблизился к Алексею. В дубленом полушубке и надвинутой на глаза ушанке, с автоматом на широкой груди, он напоминал таежного охотника.

— Как у вас в роте? — спросил Алексей.

— Все, как следует быть, товарищ комиссар… А вы, видать, с хорошими вестями.

— Да, Гомонов… — неудержимая радость зазвучала в голосе Алексея. Ему так и хотелось сказать «завтра», но он сказал: — Скоро, товарищ Гомонов, скоро!

И, забыв о том, что такая чувствительность, может быть, и не к лицу комиссару, обнял политрука.

— Все, значит, готово, товарищ комиссар?

— Готово, — сказал Алексей.

— Как раз во-время, — потирая руки, ответил Гомонов. — Зверь-то залег — тут его и накрыть надобно. Припасу теперь хватит. Разрешите поговорить с бойцами о том, что предстоит, товарищ комиссар. Поднять дух.

— Разъяснение задачи будет дано за два часа до начала операции, а сейчас можете рассказать, какой путь прошла дивизия и наш батальон. В нынешнюю ночь есть о чем вспомнить. О Днепре не забыл? А бой на Черниговщине? Можно и об Ельне напомнить. Времена меняются, Гомонов. Завтра будет перекинут первый пролет моста в будущее… К победе…

— Эх, товарищ комиссар, — мечтательно вздохнул Гомонов. — Скорей бы. Бойцы очень интересуются этим вопросом… наступлением… Главное, начать, а там… дорожки под горку пойдут.

Мягко, по-охотничьи, ступая по пушистому снегу, Гомонов исчез в темноте. Алексей уже подходил к землянке, когда позади послышались торопливые шаги. Это была Нина.

«Кажется, они все с нетерпением ждали моего приезда», — подумал Алексей.

— Я вам письма несу, товарищ комиссар. И в роты много есть, — сказала Нина.

— Что это вам захотелось нести самой письма? — спросил Алексей.

— Очень захотелось… пройтись к штабу… — и она протянула Алексею завернутую в газету пачку.

Ему показалось, что он видит нетерпеливое ожидание в ее глазах. С необычным волнением и с тем же желанием поделиться с ней радостью он смотрел на нее, а она стояла перед ним, вся белая от снега — в белой ушанке, белой шинели и с белыми ресницами.

Да, вот и Нина дождалась великого часа наступления.

О военфельдшере Алексей знал теперь больше, чем там, на Днепре…

Как-то во время короткой передышки, перед новым боем, он рассказал ей о гибели жены и ребенка. Это вылилось само собой в минуту, когда ему казалось, что он уже не выйдет живым.

Выслушав его, Нина спокойно сказала:

— Вот и у меня тоже было горе… Из-за него я и в армию опять пошла.

И рассказала, как перед самой войной вышла замуж и как в первые же дни войны муж погиб под Шауляем.

— Сначала мне казалось: жить больше не для кого и не для чего, а вот теперь я не могу этого сказать. Сейчас я для всех живу, а не только для себя…