Тридцатого ноября, незадолго до полуночи, Павел, Иосиф Лукич, Владимир Александрович, секретарь парткома и управляющие отделениями сидели, по обыкновению, в директорском кабинете. Было так тихо, что слышался шелест бьющих в окно сухих снежинок. Леденящий ветер гудел за оконной рамой. Все молчали. Иосиф Лукич клевал носом, глаза его слипались.

Началась передача последних известий. Павел подкрутил стоявший на столе репродуктор. Из помятой тарелки диффузора потекли в тишину приглушенные слова. Павел все еще нетерпеливо вертел винтик регулятора. Ему казалось, — диктор говорит недостаточно громко. Но сомнений не было: слова важного сообщения звучали все отчетливее, разносились по полям совхоза, по всей стране: советские войска вошли в Ростов, немцы отступали к Таганрогу… Все, кто был в кабинете, хором закричали «ура», стали обниматься, подплясывать, а Петр Нефедович, не стыдясь слез, заплакал…

…Спустя неделю, в ясное холодное утро, Павел вышел, как всегда, из дому. Припорошенная снежком земля сияла девственно-чистой белизной. В воздухе чувствовалась еще не замутненная зимними метелями голубая прозрачность. Павел вздохнул полной грудью, обернулся на звук колес. К его коттеджу подъезжала линейка Павел остановился, прикрыв глаза ладонью от режущих косых лучей солнца, недоуменно смотрел на слезающего с линейки приземистого старичка.

И вдруг его словно ударило в сердце чем-то горячим и острым: отец! Он подбежал к нему, протянул руки:

— Батя!

Прохор Матвеевич спокойно снял с линейки небольшой чемоданчик, моргая покрасневшими от ветра веками, задумчиво и грустно посмотрел на Павла, сказал:

— Ну, сынок, здравствуй… Наконец-то я приехал на твой курорт… только без матери…

Они обнялись, и Павел услышал, как отец тихонько всхлипнул.

— Папа, да как же ты?.. Хоть бы известил как-нибудь, — сказал Павел.

— А чего извещать? Ростов освободили, покрутился я дома, как байбак, дай, думаю, съезжу — передохну… До войны не довелось, так хоть теперь…

— Надолго, отец? — спросил Павел.

— Пока на недельку, а там видно будет, — ответил Прохор Матвеевич. — Цех-то уже пустили… Опять завертелась машинка… Мы это быстро. Ну, веди к снохе — пускай встречает…

И, поддерживая друг друга, они вошли в дом.

Снежная хмарь декабрьского вечера застилала один из подмосковных оборонительных рубежей. Жестокий мороз леденил землю. Срывалась редкая метелица. Словно в белый маскировочный халат одевала зима землю — окопы и блиндажи, невидимые возвышения дзотов, пулеметные гнезда, укрытия у березовой опушки, артиллерийские огневые позиции.

Еще недавно каждый бугорок дышал здесь смертным огнем, каждый клочок земли засевался рваным раскаленным железом; на поле, огражденном с востока и севера лесом, опоясанном излучиной речки, не было живого места: все было перепахано беспощадным плугом, изрыто, исковеркано, зияло черными зольными пятнами. А сейчас все забелело, точно укрылось гусиным пухом, и дышало задумчиво-скорбным покоем.

После многодневных непрерывных атак — сумасшедших наскоков танковых колонн — измотанный враг остановился, притих.

Вечером пятого декабря Алексей Волгин возвращался из политотдела дивизии, куда были вызваны для совещания все комиссары полков и батальонов.

Грузовая машина бежала широкой лесной просекой. По сторонам в метельной мгле смутно мелькали стволы берез и елей. За ними, как за густым частоколом, темнели неподвижные глыбы танков «КВ» и «Т-34», гусеничные агрегаты дальнобойных орудий, выставивших в небо широкие жерла. Большие длинноствольные и маленькие пушки двигались по обочинам дороги. Артиллеристы торопились в ночь достигнуть намеченных рубежей. И еще какие-то машины, похожие на укрытые брезентом молотилки, грузно колыхаясь на ухабах, подтягивались к передовой.

Всюду, куда ни смотрел Алексей, двигались и стояли впритык друг к другу орудия, танки, грузовики. Ими кишел лес, они заполняли обезлюдевшие деревеньки, располагались за укрытиями.

Возле машин двигались краснощекие от мороза, тепло одетые и отлично вооруженные люди, свежие, здоровые, еще не уставшие в походах. Армия пополнилась превосходными заново укомплектованными частями.

Грузовик въехал в село. Вяжущий запах конюшни ударил Алексею в ноздри. Здесь располагалась казачья часть. Все дворы были запружены лошадьми, легкими орудиями, пулеметными тачанками.

«И все это наше… Все это собрано и подготовлено за эти трудные месяцы… Какая сила! — горделиво думал Алексей, трясясь на дощатой перекладине гремящего кузова и заслоняясь от ветра капюшоном плащпалатки. — И все это завтра придет в движение, обрушится на врага…»

Круглое лицо комиссара дивизии, неторопливого, обстоятельного, как все сибиряки, возникло в памяти Алексея, вновь зазвучали слова его скупого, как боевой приказ, напутствия политработникам:

— Мы сделали половину дела — остановили врага, теперь нам предстоит отбросить его далеко на запад.