— Нет, пока не хочу, товарищ бригадный комиссар, — выпрямился Алексей.

— Ну что ж, идите… Повидимому, вас все-таки отзовут, — с сожалением сказал начпоарм.

Алексей вышел из политотдела необычайно взволнованный, хотя какая-то доля тяжести свалилась с его души.

Он забежал в отдел связи, отдал пакет для наркома, зашел в санитарный отдел армии и, получив там все нужное для Нины, покатил на попутной машине обратно в полк.

В пути машине пришлось объезжать трехкилометровый участок железнодорожного полотна — не было переезда. Невысокая насыпь пролегала через густой обомшелый лес. Столетние дубы и грабы стояли в охровых накрапах усыхающей листвы. Как гигантские струны, басовито гудели в деревьях провода. Красноватые от ржавчины, тянулись вдаль рельсы.

У моста через сухой лесной лог зияли бомбовые воронки. Ферма моста торчала дыбом, вокруг нее суетились рабочие. На Алексея повеяло знакомым до боли. Он заволновался, как старый матрос, почуявший запах моря, по-хозяйски всматривался в щебневый настил полотна, в длинные тяжелые рельсы, в развороченные шпалы.

Его охватывало желание спрыгнуть с грузовика, вмешаться в работу на мосту.

Запахи ржавеющего металла и шпального креозота напомнили ему о новостройке, о Самсонове, о Шматкове, о радостной тревоге перед пуском линии. Он почувствовал, что потерял нечто большое и нужное, без чего он не мог бы долго существовать.

Но через минуту это ощущение развеялось подобно дреме. Сидевшие в грузовике политработники резерва заговорили о том, что под Ельней завязались ожесточенные бои, которые можно считать уже боями за Москву, и прежняя боль и забота вновь полонили Алексея.

Когда он вошел в избу, где помещался штаб батальона, капитан встретил его так, будто Алексей, по меньшей мере, вернулся из опасной рекогносцировки.

— Ну, комиссар, не разлучат нас с тобой? — тревожно и нетерпеливо спросил Гармаш.

— Если будем хорошо воевать, то могут и не разлучить, — ответил Алексей.

— Ну, слава аллаху. А я уж переболел душой…

Вечером, вернувшись из рот, Алексей у изголовья своей постели, на вещевом мешке, увидел стопку выстиранного до сияющей белизны, отутюженного белья. Даже носовые платочки, которыми он не помнил когда пользовался в боях и походах, свернутые конвертиками, лежали сверху. Он вопросительно взглянул на Гармаша.

— Кто это постарался для меня, Артемьевич?

Капитан лукаво подмигнул:

— Нина, конечно. Воспользовалась стоянкой и твоим отсутствием, ну и услужила. Женщины, они же без этого не могут.

Алексей отвел насупленные глаза. Да, это было уже не по-девичьи, а по-женски. Слабая краска залила его лицо. Война становилась бытом, и женские руки начинали хозяйничать в нем, как дома.

«Завтра же поговорю с ней, чтобы не делала этого», — подумал Алексей.

Но на следующий день поговорить с Ниной ему не пришлось: ночью полк снялся и форсированным маршем двинулся на новые рубежи.

В конце сентября заново пополненная дивизия вновь вступила в оборонительные бои. Раненые опять стали прибывать в медсанбат.

Однажды Таню вызвал к себе командир медсанбата Тихон Николаевич.

Она явилась к нему после трудных перевязок, усталая, еле держась на ногах.

— Ты писала рапорт о переводе в санвзвод? — сердито спросил Тихон Николаевич, вертя между пальцев знакомый Тане вырванный из тетради листок.

Ко всем медицинским сестрам Тихон Николаевич обращался на «ты», и это обращение звучало то сурово, то по-отечески ласково.

— Писала, товарищ военврач второго ранга, — ответила Таня и взяла под козырек.

— Опусти руку, — сдвинул брови Тихон Николаевич. — Ты что это вздумала, Волгина? Разве тебе у меня плохо?

— Товарищ военврач, разрешите объяснить, — вытягиваясь в струнку, начала Таня.

Торопясь и сбиваясь, она заговорила о том, как бы ей хотелось быть поближе к брату.

Тихон Николаевич нахмурился, перебил ее:

— Не будет этого, Волгина. Хватит! Тоже мне — на передовую захотела! А тут тебе разве не передовая? Вот резолюция начсандива: «Отказать».

Таня вытянула шею, пытаясь издали разглядеть свое заявление, но никакой резолюции начсандива не увидела. Старая история! Тихон Николаевич, пользуясь своей властью, не дал хода рапорту, навсегда решив, после потери при выходе из окружения двух медицинских сестер, не отпускать из санбата ни одного человека.

Таня, смущенная, исподлобья смотрела на Тихона Николаевича, перебирая пальцами ворсинки на сукне шинели.

— Так что, Волгина, рапорты писать прекратить. Понятно?

— Понятно, товарищ военврач.