— А чтобы не скучала по передовой, поедешь нынче в полк за ранеными. Старший машины — санинструктор Чевелев… Будешь в его распоряжении.

«Все кончено. Так и останусь теперь в этой богадельне… За что?» — с обидой думала Таня, шагая мимо затерянных в густом лесу бревенчатых изб, в которых размещался медсанбат. Ей хотелось плакать…

Березы роняли янтарные листья. Уже осеннее солнце скупо просвечивало сквозь огненно-багряные верхушки леса. В воздухе чувствовалась пахучая свежесть, в тени пахло погребом, и к вечеру становилось совсем холодно.

Таня увидела у санитарных машин Тамару, окликнула ее.

— Ну что? Зачем вызывал? — спросила Тамара, щуря карие, в порыжелых от солнца ресницах, озорные глаза.

— Пригрозил, чтобы рапорты не писала, — махнула рукой Таня. — Присохли мы, Тамара, к медсанбату навеки. Тихон Николаевич боится с нами расстаться.

Тамара обнажила в улыбке мелкие зубы.

— Жалеет, как волк кобылу.

— А кто его знает… Через час еду в полк за ранеными…

Таня ступала по-солдатски твердо, заложив руки в карманы потрепанной шинельки.

— Но я все равно добьюсь своего. Буду просить Алешу, капитана Гармаша, лейтенанта Мелентьева…

— Не поможет, — усмехнулась Тамара. — Говорят, он нас к награде представил — тебя и меня… Поправились мы ему… — Тамара по-мужски сплюнула сквозь зубы, достала маленький бархатный кисет, стала ловко вертеть цыгарку.

— Да за что же? — с искренним недоумением и даже испугом спросила Таня, словно речь шла не о награде, а о строгом взыскании.

— А ему виднее. У него и спроси.

…Часа через два санитарный грузовик подкатил к ближайшим полковым тылам — к запрятанным в неглубоком лесном овражке палаткам санитарного взвода. Бой гремел где-то недалеко, из-за высокого обрывистого берега Десны летели снаряды.

Пока Чевелев вместе с санитарами грузил раненых, Таня побежала в штаб батальона. Она долго плутала по лощинкам, то и дело попадая под мины и снаряды, пока встретившийся связной не довел ее до штаба.

Алексея она не застала: он был в роте, удерживавшей важный оборонительный узел. В штабе сидел лейтенант Мелентьев со связистом.

Увидев осыпанную землей, запыхавшуюся, раскрасневшуюся Таню, он побледнел, изумленно вскрикнул:

— Волгина! Как вы пробрались сюда? Кто вас послал? Ведь мы сидим на пятачке, и вокруг живого места не осталось — все простреливается насквозь.

— А меня связной довел, — возбужденная и обрадованная тем, что все-таки добралась до батальона, ответила Таня. — Мне очень нужно… Разрешите, товарищ лейтенант, отдохнуть.

Она присела на грубо сколоченные, врытые в землю неоструганными ножками нары, вытянула на коленях тонкие руки, устало перевела дыхание. От близких фугасных разрывов землянку трясло.

Мелентьев смотрел на Таню, как на видение. Ее посещение не на шутку испугало его. Место, куда она пришла, считалось гиблым, — вот уже несколько суток батальон не знал здесь ни минуты покоя.

— Увидел бы вас комиссар, дал бы нагоняй тому, кто пустил вас сюда, — негодующе сказал Мелентьев и засуетился, шаря руками по пустым котелкам. — И угостить вас нечем как на грех. Всухомятку живем. Немцы не дают огня развести.

— Не надо. Я есть не хочу, — запротестовала Таня. — Как жаль… нет Алеши… то есть товарища комиссара и… и… капитана нет… А грузовик уйдет через полчаса… Я тут по одному делу…

Красные от бессонницы глаза Саши с грустью смотрели на Таню. Она заметила, как Мелентьев сильно похудел, щеки и глаза его глубоко запали. Неясное чувство — не то нежности к Саше, не то жалости тронуло ее сердце.

— Знаете что? — вставая с нар, сказала Таня. — Вы должны мне помочь…

Она торопливо рассказала о своем ходатайстве. Мелентьев выслушал с задумчивым видом, спросил:

— А как посмотрит на это Алексей Прохорович?

— Алеша… — Таня запнулась и покраснела. — Товарищ комиссар знает…

— Хорошо. Мы возбудим ходатайство… Будем просить…

— Вот спасибо! Товарищ лейтенант, я вас очень прошу. Очень! — воскликнула Таня, — А теперь — разрешите идти… До свидания.

Она привычно козырнула, и вдруг рассмеялась, протянула руку Мелентьеву:

— Так лучше, товарищ лейтенант…

— Да, да, конечно, — сказал Мелентьев, пожимая руку Тани. — Ведь мы уже смотрим на вас, как на свою… родную, — против воли вырвалось у него. — Так что давайте без субординации…