«Совсем преобразился человек. Что значит встать на место», — подумал Павел.

— Так осваиваешься, говоришь? — спросил он и медленно шагнул по выгоревшей траве выгона.

— Обживаюсь, товарищ директор, помаленьку.

— Ну, и где лучше — там, за Днепром, или у нас?

Петренко вздохнул:

— Наш совхоз был не хуже вашего, Павло Прохорович. Но там я был только полеводом, а теперь вот на моих руках целое отделение.

— Ничего… справишься и с отделением, — сказал Павел. — Сульженко у меня был боевой управляющий.

— Да, это по всему видно, — согласился Петренко. — Всюду порядочек. Ежели бы не война…

— Вот так и держать нужно.

— Так и буду держать, Павло Прохорович, не уступлю.

— Эвакуированных много у тебя? — спросил Павел.

— Хватает. Мои бабы все здесь. Забрал к себе почти все отделение «Большевистского наступа».

— А Корсунская? Есть у тебя такая?

— Корсунская? Одарка? Да как же… Конечно, у меня. Ведь это жена нашего управляющего. Она звеньевой у меня работала. Из звеньевых ее и взял Петро Сидорыч…

— Вот ты ее на посевной агрегат и посади, — посоветовал Павел.

— Да я ее уже поставил… Вы — как угадали… На третье поле, — весело сказал Петренко.

— Ну что ж… Посмотрим, как ты заботишься о своих людях, — поглядывая по сторонам и щурясь, сказал Павел. — Корсунская где у тебя?

— Вон — в четвертой хате от краю.

— Вот с того краю и начнем обход.

— В тесноте, да не в обиде стали жить, Павло Прохорович, — как бы оправдывался Петренко, стараясь не отставать от директора. — По две, по три семьи в одной хате живут. И ничего. Прямо удивительное дело! Война как сгуртовала людей…

Павел и Егор Михайлович заходили в каждую заселенную до отказа, забитую домашним скарбом, полную детворы хату. В ноздри бил спертый воздух, мелькали изумленные женские лица, белые бороды стариков. Молодых мужчин не было видно, всюду старики да женщины, похудевшие в скитаниях, большеглазые подростки, дети.

«Вот это и есть теперь мои резервы», — с грустью думал Павел.

Он спрашивал у эвакуированных, у всех ли есть продовольствие, думают ли о заготовке на зиму топлива, о корме для личного скота, и тут же давал Петренко указания, кому и чем помочь. Ему хотелось иметь полное представление о том, как будут встречать его люди первую военную зиму.

Петренко остановился у четвертой саманки, дернул за дверную щеколду. Дверь отворилась, и на пороге встала Одарка Корсунская в вышитой алыми крестиками и собранной на груди в мелкие складки полотняной сорочке и широкой цветастой юбке. Увидев директора, она легонько вскрикнула, заслонила лицо рукой.

— Товарищ директор, та я ж неприбранная!

— Ничего, ничего… я на минутку, — сказал Павел и, скользнув бесцеремонным взглядом по ее ладной, хотя и низковатой фигуре, переступил порог. — Как устроилась, Дарья Тимофеевна? Зашел вот поглядеть.

— Заходите в хату, — все еще не отнимая от раскрасневшегося лица руки, пригласила Одарка.

Так же, как Егор Михайлович, она поразила Павла своим бодрым видом. Черные глаза ее смотрели из-под руки хотя и с затаенной грустью, но без прежней усталости и скорби. У нее были маленькие, натруженные работой, загорелые до бронзовой желтизны руки. На вид Дарье Тимофеевне было не более двадцати семи лет.

— Почему не зашла ко мне в контору? — спросил Павел, когда он и Петренко, побыв недолго в хате, снова вышли во двор.

— Да так… не собралась… Не хотела вас беспокоить, — ответила Одарка.

— Вот и напрасно. Может, чего надо было. Ты уж, пожалуйста, не стесняйся, — сказал Павел, изучающе разглядывая ее.

— А мне ничего не нужно… Вот буду работать в поле, — сказала Одарка и вдруг улыбнулась, раскрыв припухшие обветренные губы и блеснув ровными, точно срезанными рядками зубов.

— Гляди, Дарья Тимофеевна, слыхал я — была ты отличная звеньевая…

— Была когда-то…

— А теперь? И теперь будешь. Вот Егор Михайлович ставит тебя командиром агрегата. Тебе теперь надо вдвое стараться — муж на фронте чтоб не обижался.

— А чего ему обижаться?

Брови Одарки нахмурились.

Письма получаешь? — спросил Павел.

— Одно получила. Из-под Киева…

— Не гужи, вернется… твой Петр Сидорович…

— А то ж… Вернется чи нет.

Одарка отвернулась. Шелковистыми вьющимися ее волосами, спадавшими на загорелую шею, играл ветер. Большой палец правой ноги чертил на пыли непонятные узоры.