— Вы не с Запорожья? — спросил Павел, сразу припомнив ответ женщины в тот знойный день.

— С Запорожья, — сказала женщина, глядя на него чуть испуганно и, очевидно, не узнавая его.

Кожа на ее лице была груба и темна от загара, но глаза, от которых растекались чуть приметные морщинки, светились глубоким теплым сиянием, украшавшим все лицо.

— Ну как в нашем совхозе? Нравится? — спросил Павел.

— А ничего… Та у нас було лучше, — созналась женщина и застенчиво улыбнулась.

— Гм… Почему же лучше? — насупился Павел.

— Да так… Там я дома была, а тут…

— А мужик твой где? — грубовато продолжал допрашивать Павел.

— Мужик на фронте… Вин служив управляющим отделения в совхозе, — ответила молодица.

Как видно, директор затронул больную струну в ее душе, миловидное лицо женщины сразу поблекло.

— А я тебя уже видел, — улыбаясь сказал Павел. — В городе. На углу проспекта. Еще спытал, откуда.

Женщина с недоумением посмотрела на Павла: разве она могла запомнить?

Павел спросил ее имя, фамилию, сказал:

— Дарья Тимофеевна Корсунская? Вот что, Дарья Тимофеевна, зайдешь ко мне в контору, может, тебе чего будет нужно.

— Дякую. А вы ж кто будете?

— Я директор этого совхоза, — ответил Павел и пошел на сцену.

Женщина с любопытством смотрела ему вслед.

Павел взошел на трибуну и начал с того, что стал выкликать старших колонн, бригадиров, гуртоправов.

На его басовитый оклик, гулко отдававшийся в притихшем зале: «Есть такие?» — послышались голоса:

— Есть, есть!

— Трактористы и комбайнеры, поднимите руки!

Несколько рук вытянулось над разноцветными платками женщин.

— Маловато, — недовольно сказал Павел.

Угрюмый голос ответил из прохладной полутьмы зала:

— А где их больше взять? Осталось полторы калеки.

— Но-но, потише. Какие ж мы калеки? — обиделся кто-то в зале.

Павел продолжал выкликать по профессиям:

— Животноводы есть? Доярки? Птичницы? Агрономы? Все явитесь в контору для регистрации.

Оживление в зале росло. Секретарь партийного бюро предложил коммунистам встать на учет независимо от того, в какой партийной организации состоял прежде. После этого Павел произнес речь, похожую на те очень немногословные задания, которые он обычно давал своим людям. Голос его звучал властно и строго. Зная, что перед ним большинство украинцев, Павел нарочно мешал русскую речь с густой кубанской:

— Ни одна здорова людына не должна быть без дила в совхозе, — гремел со сцены, заставленной фанерными декорациями, его напористый бас. — Будь то рядовой або начальствующий состав, хлопцы або дивчата. Хиба дивчата не могут на тракторы систы? Усим найдемо дило, а дила у нас богато. Через нидилю почнемо сиять, и вы должны помогать нам, як полноправные члены нашей семьи. Вы же от фашистов не на курорт уезжали? И шоб не було ниякого беспорядка. Устав у нас один — советский, социалистический. Всякого, кто буде нарушать трудовую дисциплину, будемо наказывать по законам военного времени. Запомните, с цього часу вы не беженцы, а снова члены государственного трудового коллектива. Правильно я говорю? — спросил Павел, подходя к краю сцены.

— Правильно! — послышалось в разных концах зала.

Павел стал говорить о бережном отношении к государственному имуществу, к скоту, который во что бы то ни стало надо сберечь, о сохранении машин, о необходимости приложить все усилия к тому, чтобы посеять хороший хлеб и взять в будущем году богатый урожай.

— А отходить дальше не придется? — послышался из зала недоверчивый голос.

Павел ответил с уверенностью, на какую был способен:

— Рано об этом загадывать. Ежели об этом думать, то, выходит, сеять не нужно?

— Рады бы не думать, да думается. Не хочется опять хлеб палить, а либо фашистской сволочи оставлять, товарищ директор, — горячей болью зазвучал тот же голос. — А посеять — это, конечно, наше дело. Где надо, там и посеем.

Павел напряженно всматривался в ряды голов, ища говорившего.

— Кто это говорит? Покажись!

В четвертом ряду поднялась взлохмаченная копна черных с проседью волос. Блестящие глаза сурово уставились на Павла, казалось, жгли его.

— Вы откуда? — спросил Павел. — Ваша специальность?