Иван Капитонович протянул руку к кнопке звонка. Вспотевшие рябинки на огрубелом лице его вдруг словно растворились в неожиданно мягкой улыбке.

— Да ты не теряйся. Ну, вот уже и повесил нос. Ведь план — это еще не эвакуация…

Отягченный сознанием еще небывалой ответственности за людей и за дела в совхозе, Павел вышел из Зернотреста. Впервые он почувствовал себя так, будто его поставили на один из самых трудных участков военного фронта. Каждая мелочь на улице, напоминавшая о приближении врага, сейчас же заставляла его думать о совхозе. Полученные инструкции, лежавшие в боковом кармане пиджака, словно жгли его сердце. Он не заметил, как вышел на главную улицу.

Знакомый голос окликнул его. Павел рассеянно обернулся и увидел своего старого сослуживца по прежней работе, Федора Даниловича Голубовского, секретаря Н-ского райкома партии. Широкоплечий, с внешностью борца, Голубовский славился на всю область досрочным выполнением всех кампаний. Лицо его с узкими желтовато-серыми, как у беркута, глазами обливалось потом. Он поминутно вытирал высокий, с залысинами лоб громадным носовым платком. Военный косном цвета пожелтевшей травы и сапоги с низкими голенищами были покрыты пылью.

— Только из района… Ну и жара. Фу! Здорово, хлебный король, — тяжело отдуваясь, поздоровался Голубовский. — Как дела?

— Дела обыкновенные, соответствующие моменту, — уклончиво ответил Павел.

Они разговорились.

— Как в твоем районе? — с любопытством вглядываясь в запыленное, загорелое до черноты лицо Голубовского, спросил Павел.

— Воюю, брат… Уборку закончили, хлебосдачи процентов двадцать осталось. А сейчас получил указание, — Голубовский наклонился к уху Павла, приглушил голос, — потихоньку сматывать удочки. Скот, колхозное имущество…

— Уже сматывать? Куда? — спросил Павел.

— Направление на ост, как говорят моряки, — Голубовский усиленно потер платком потный лоб. — Через мой район скот Херсонских и николаевских совхозов и колхозов уже прошел. Да и запорожцы двинулись. Прет, паразит, гадючий выкормыш. Говорят уже Днепр форсировал.

— Вот и я тоже получил инструкции, — сказал Павел. — Но чтобы сматываться, пока ничего не говорили…

— А чего тебе?.. До тебя далеко, — махнул рукой Голубовский. — Вот мне — другое дело. Уже самолеты немецкие летают… Один, подлец, вчера пронесся над селом так низко, что летчика можно было видеть…

Павел спросил:

— Что же ты порешил делать, ежели фронт до тебя дойдет?

Ему не терпелось узнать, что думал и чувствовал человек, который уже готовился эвакуировать хозяйство всего района.

— Известно — что, — Голубовский прищурил левый глаз. — Строго между нами: мы уже получили указание. Председатель рика — командир партизанского отряда, я — комиссар. Потихоньку закладываем в донских гирлах продовольственные базы. А там для моих хлопцев все стежки знакомые. Смальства скитались по донским камышам. Фашистов, как жаб поганых, будем глушить.

Беркутиные глаза Голубовского мрачно блеснули.

— Мы им, гадам, дадим донской водички хлебнуть. И будет она для них еще горше, чем в восемнадцатом году.

«И верно… этот напоит», — подумал Павел, всегда восхищавшийся безудержной энергией Голубовского.

— Так что, ежели что случится, пожалуйте в мой отряд, милости прошу, — сказал Голубовский полушутя.

Они подошли к зданию обкома.

— Мне сюда, — сказал Голубовский. — Не зайдешь?

— Нет. Я сейчас уезжаю… Надо торопиться.

— Ну, бывай здоров, Павло…

— Всего доброго, Данилович. Желаю тебе и твоему району всего найкрашчего.

— Тебе — тоже! — уже у дверей крикнул Голубовский.

Погруженный в невеселые думы, Павел не заметил, как дошел до перекрестка.

По широкому проспекту, плотно сдвинувшись, проходили гурты скота. Слышалось мычание, рев, хлопанье ременных арапников, крики гуртовщиков. В воздухе висела мельчайшая, как мельничная отбоина, пыль, носился запах степи и навоза. Жарко палило солнце.

Вереницы арб, громыхающих тракторов и неуклюжих повозок растянулись вдоль проспекта, преградив путь трамваю и троллейбусам. На арбах с имуществом сидели женщины и дети. Пестрая, разноголосо гудевшая толпа двигалась вниз, к Дону.

Стоя на углу, перекрестка, Павел смотрел на нескончаемый живой поток, и глаза его пощипывало от пыли.

«Да неужели это и с моими может случиться?» — тревожно думал он.

Он подошел к арбе, заваленной по самые верхушки скрипучих драбин [4] и мешками с зерном, сундуками, подушками и прочим домашним скарбом, спросил у черноволосой молодайки, державшей у груди толстенького голопузого ребенка: