Если человек действительно любит свою половинку, то он готов будет отдать жизнь (не руку или ногу) за него или нее. Насколько Славка знал Шувалова, Борька обожал свою Оленьку.

– Ранения в живот болезненны и зачастую смертельны, – непонятно для чего вообще сказал Прудников. Наверное, он просто понимал, как другу сейчас тяжело, и хотел его приободрить. Он еще прекрасно помнил, как тяжело терять любимого человека. Пусть его жена не умерла, как Ольга, но он ее ведь потерял тоже навсегда.

«Ты даже не ударил меня, размазня, – вспомнил Вячеслав слова бывшей супруги. – Ты даже не побил Стаса, когда застал нас. Да что ты за человек-то такой, Прудников. Нет, даже если ты останешься единственным мужчиной на земле, я не вернусь к тебе, тряпка. Нет мужчины, но и ты не мужчина».

А теперь вопрос. Умерла ли она для него? Да. Конечно, ответ не совсем верный. В их случае, скорее, он умер для нее, чем она для него. Он до сих пор иногда вспоминал ее. Она же любила его. Наверное. Ведь не рожают же детей от нелюбимых мужчин?

– Сява, – позвал Боря.

– Да, дружище. – Прудников нехотя оторвался от воспоминаний о жене.

– Сява, что с нами происходит, а?

Вот о чем думать надо, а не о том, почему от тебя ушла жена. Задумывался ли об этом Прудников? Да. И ни к чему он так и не вырулил свои неровные мысли. Если появление озлобленных тружеников фермы объяснить было можно, то возвращение к позорным страницам собственной биографии – нет. Не укладывалось это в рамки общепринятых взглядов на жизнь. И сейчас, осмысливая это, Славка боялся нашествия более реальных работников ножа и топора. С воспоминаниями ему было легче бороться. По крайней мере, они не оставляли колото-резаных ран.

«Неувязочка», – стрельнуло в голове.

Он вспомнил, что последняя встреча не была такой уж безболезненной. Член до сих пор ныл. Светка, или как ее звали, здорово его прихватила.

– Нам надо добраться до выхода, – ответил Слава.

Борька не то хохотнул, не то всхлипнул.

– Побыстрей бы.

В наступившей тишине раздавался только шорох волочившейся за Борькой ноги.

– Борька, а хочешь, я тебе анекдот расскажу? – Славке захотелось вдруг рассмешить приятеля, а из анекдотов он вспомнил только тот, что услышал от тракториста.

– Валяй, – хрипло произнес Шувалов.

– Ну, вот значит, попали в яму свинья, лиса и волк.

Борька слушал не перебивая.

– Жратва была, секс был, нет, блин, шоу захотелось, – закончил Славик и хохотнул.

Прудников знал, что рассказчик он хреновый, но друг мог хотя бы улыбнуться ради приличия. Борька, забыв о всяком приличии, остановился и посмотрел на Славу.

– Может, и с нами так, – проговорил он.

– Что? – не понял Прудников.

– Они нас могли убить еще в деревне, так?

– Ну, так. А! То есть трахнуть и съесть. Но они захотели шоу.

– Да, – коротко ответил Борис. – Мы для них словно дичь.

Пока рассказывал, Самсонов очень надеялся, что Федька не появится. Сергей был уверен, что Федька – это тараканы в его голове и ребята их попросту не увидят. Но он боялся, что выдаст себя какой-нибудь фразой, брошенной призраку. Самсонов решил рассказать друзьям не все. О Федьке, о том, что они издевались над ним. Но об изнасиловании он предпочел умолчать. Если раньше он больше боялся наказания по закону, то сейчас по совести. И если закон был для всех один (в идеале так и должно быть), то совесть у каждого своя. И его совесть подсказывала ему, что унизить слабого – это ничего, терпимо. А вот если об этом узнают друзья, родители, весь мир, ярлык пидора никогда не смыть. Поэтому-то теперь он и рассказывал свою позорную истории поверхностно. Берег свою сомнительную репутацию.

– Он появился у ямы и говорил, что я ему сделал больно. А потом попросил, чтобы я пообещал, что больше так никогда не сделаю, – завершил свой рассказ Сергей.

Пауза слишком затянулась, и Самсон даже усомнился в том, что смог спрятать этот поганый ярлычок.

– Вот так дерьмо, – проговорил Мишка. – Если нас кто-то решил наказать за детские шалости, то…

– Издевательства над слабоумным – это, по-твоему, детские шалости?! – взвилась Соня.

– Че ты завелась? Ну не шалости. Никто же не умер. Тоже мне святая, – огрызнулся Мишка.

Самсонов был солидарен с другом, но молчал. Он все еще боялся выдать себя.

– Скажи, Серега, – вдруг попросил поддержки Болдин.

– Да. Вы знаете, мне очень стыдно, – сказал Самсонов. Он считал, что эта фраза является единственной верной в данной ситуации. Он своего рода держал нейтралитет. Не перечил святоше, обвинявшей его, и вроде как на одной стороне со своим защитником.

– Стыдно, когда видно, – сказал Мишка и махнул рукой. – Вообще, большего бреда я не видел. Нет воспоминаний, которые могут убить.