Луна была полной, и он без света смог прочитать в правах — Антон Кошелев.

Сева достал нож, положил на землю у ног и разделся догола.

Поселились в привокзальной гостинице, став единственными постояльцами. Сняли два сообщающихся люкса. Это было недорого, и здесь еще принимали рубли.

Официант с набрякшими веками и лиловым носом пьяницы доставлял еду в номер. Его руки дрожали, речь была сбивчивой — по скорости, с какой он, роняя приборы и скороговоркой извиняясь, сервировал стол, было понятно, что им владело желание опохмелиться. Сашка предложил ему воспользоваться мини-баром. Официант не стал противиться. Бутылочкам на полке стало просторнее, лицо официанта обмякло и расплылось, речь стала медленной.

Они расспросили о жизни в Кармазине — ответы успокаивали. Все разъехались «на огороды»: перебои со снабжением научили горожан полагаться на себя. Работы нет, он остался один, хотя по штату официантов пятеро — от этого и пьет. Внешний вид его не оставлял сомнений, что пьет он уже лет тридцать, но Сашка удержался от комментариев. Уважай ложь других людей о себе, и они в ответ начнут уважать тебя.

— Лациса шлепнули утром. В прямом эфире. — Глаша, укоризненно глянув на официанта, увела Никиту из комнаты. — Во дворе каком-то, вывели и расстреляли.

Лацис был председателем СНЕ.

— А кто вместо, понятно?

— Хохол какой-то, Литвиненко, Черненко…

Все, кто мог удрать, удрали, но власть давала шанс распределять остатки, и за посты продолжали драться. Платить приходилось дорого. Место в верхах стало, как спина быка на родео: все равно упадешь, вопрос — когда.

Приезжал Игнат, но Сашка уговорил Глашу пожить в Кармазине ради Никиты. Непонятно, что их ждет в «Заре», а здесь по крайней мере есть доктор.

Волнения обошли город стороной. У соседей, в Вольнице и Яшине, стреляли, здесь после июньских беспорядков успокоились.

Деньги таяли, надо было зарабатывать. Свет города собирался в гостиничном ресторане, единственном оставшемся в Кармазине, и Сашка свел полезные знакомства. Через неделю он вошел советником в Комитет городской самообороны. Ему выдали старый «ТТ», и он никак не мог подобрать к нему кобуру. Штатные казались грубыми, и он носил пистолет за поясом или в сумке. Выделили ему и машину. Это был «Мэверик» пятнадцати лет от роду. Кузов стал ржаветь, но за двигатель в гараже мэра ручались.

Скоро переехали. В городе осталась треть населения, и жилья было много. Им выделили второй этаж старого купеческого дома, построенного больше ста лет назад. На этаже было шесть комнат, ванная и печь. Сашка думал: если придется здесь зимовать, а ему этого хотелось, надо уже сейчас запасать дрова.

Глаша, войдя в комнату, поняла, что прежние жильцы не выезжали, их выгнали, силой и в спешке. Позже соседи подтвердили — здесь жили Абдурахмоновы, владельцы универсама. Их вывезли и убили в июне, непонятно кто, но универсам отошел зятю военкома.

Кармазин ни от кого не отделялся и ни к кому не присоединялся. Он словно надеялся пересидеть смуту в углу, не открывая рта. Пока получалось. Из ближних деревень везли продукты. В городе работал завод сельхозтехники и было несколько больших промышленных складов на вокзале. Мэр говорил, если ничего не случится, они протянут зиму, а там как бог даст. Напившись, он рассказал Сашке о стратегическом армейском хранилище в семи километрах от города, но — т-с-с-с, это для себя, когда совсем херово будет.

Здесь не было СНЕ и МОРа, только вооруженные отряды самообороны из милиции, бывших охранников и добровольцев, всего четыреста человек.

Сашка быстро привык к этой жизни и не хотел ничего менять. Его стараниями у «москвичей» стал собираться здешний свет — мэр с супругой, милицейский полковник, городские торговцы и директор школы. Сашка блистал, Глаша терпела.

У них не было близости, но Сашка не отчаивался. Должно пройти время.

Через неделю стало казаться, что это в другом мире сражаются страны, армии, города и люди. Новости извне были страшным сериалом, заканчивавшемся с нажатием на пульт. Бомбили Екатеринбург. США объявили, что «…национальный суверенитет не может быть извинением для непринятия контрмер в ответ на угрозу существования человечества…» и раздавили танками Мексику, а через два дня убили уже их президента, и страну терзала теперь гражданская война. «Джимми Дин» свел в могилу девяносто миллионов человек в Европе, еще полмиллиона европейцев расстреляли на санитарных кордонах, и это было каплей в море смертей, учитывая, что творилось в Азии и Африке. Ближнего Востока не было.

Сергей все не ехал. Связь появлялась на пару часов в сутки, но он не звонил. Удалось связаться с Зарайском, где жили Глашины родители. Мама хотела ехать к ним, в «Зарю», это было всего в трехстах километрах, но заболела, и родители решили остаться дома.

Днем Глаша ходила с Никитой гулять в парк. Он был тихим, чистым и заросшим, не парк даже — лес. Пологий, поросший деревьями и кустарником склон вел к широкому извилистому ручью, сквозь бегущую воду которого виднелось дно. Среди камней, травы, ила и черных, разбухших кусков дерева, даже на вид скользких, Глаша заметила серебристый кружок.

— Что это? — спросил Никита.

— Ты же видишь, монетка.

— Я достану?

— Не надо. Монетки в воду бросают, когда хотят вернуться.

— А мы бросили в Москве?

— Нет.

— Мы не хотим возвращаться?

Я не хотела уезжать, подумала Глаша.

— Просто забыли.

Никита сунул в ручей руку. Под водой его кожа казалась светлее.

Каждый раз, думала Глаша, попадаешься на одну удочку. Думаешь, можешь изменить жизнь простой сменой обстановки. Вышла за Сергея, чтобы доказать и себе, и Сашке, что он ею не владеет. Не получилось.