Девушка переоделась в джинсы и футболку и сейчас обрабатывала красные полосы на шее заживляющим кремом. Порез на ладони закрыла пластырем. Увидев в зеркале, что Стас очнулся, подошла, опустилась перед стулом на колени, уперлась ладонями в его голые ляжки и сказала:

— Стасик, родной, слушай меня. Ты расскажешь, кто тебя нанял. Скажешь, кто, и это будет правдой. Понял меня?

Он кивнул, но недостаточно уверенно.

— Ты меня хорошо знаешь, я своего добьюсь. Имя…

Она выдернула носок, и он закашлялся. Кровь сбежала по подбородку и капнула ему на грудь. Мария любила спать на ней. Любила исходящий от нее запах.

— Ненавижу… тебя, — прокашлявшись, сказал Стас. — Я хотел тебя убить, я сам, слышишь? Ты меня достала, сука ненормальная…

Она снова запихнула носок ему в рот. Ушла на кухню. Через мгновение вернулась с ножом. Это был маленький, с лезвием в пять сантиметров, «Золинген». Она воткнула его в ногу Стаса, чуть ниже колена. Задергавшись, он замычал из-под носка, и в его мычании проскальзывали высокие нотки.

Через полчаса она снова вытащила кляп, но теперь он не мог уже визжать, а только плакал и сипел.

— Я буду резать тебя до тех пор, Стас, пока ты не скажешь, кто тебя нанял. Видишь? — она указала на автомобильную аптечку, которую принесла из кладовки. — Я буду перевязывать тебя, чтобы ты не истек кровью. Скоро перейдешь точку невозврата. Когда уже не заживет. Тогда мне придется тебя убить. Не как утром, а по-настоящему.

Кто-то хочет ее убить, могущественный и изворотливый настолько, что сумел подобраться к ней так близко и завербовать регулятора. Он будет посылать еще людей, и конец этому положит только смерть, его или ее. Она обязана узнать имя.

Через час Мария положила на столик рядом со Стасом шприц с морфином. Она уже не заклеивала парню рот.

— Помнишь, я говорила про точку невозврата? Мы перешли ее. Что бы мы ни делали, тебя уже не спасти. Жить тебе осталось час, может, два, организм молодой. Можешь провести последний час в боли. А можешь сказать имя, и боль уйдет. Для тебя уже ничего не имеет значения. Тот, кого ты боишься назвать, ничего тебе не сделает, сегодня ты умрешь, можешь мне поверить.

Она не расслышала имя. Пришлось ближе наклониться к его рту.

— Крайнев… Сергей… Крайнев. Не знаю, кто он, только имя. Встречались… один раз. Было темно, я… не запомнил… Лет… тридцать пять — тридцать семь… Худой, чуть выше среднего… В моей записной — его номер… Шприц… Пожалуйста, шприц… Машенька…

Она заклеила ему рот полоской скотча. Он стал плакать, пуская из носа зеленые пузыри с кровью. Обойдется без укола.

Она слыхом не слыхивала ни о каком Сергее Крайневе и была уверена, что их пути никогда не пересекались. У него не было причин желать ее смерти, и все же он ее заказал. Марии предстояло разобраться, зачем. Она пощелкала клавишами и нашла в мобильном Стаса телефон Крайнева. Само собой, не отвечал.

Собралась в дорогу. Вещи уместились в спортивную сумку и рюкзак. Ей не было жаль покидать квартиру.

Стас, увидев, что она уходит, задергался на стуле, требовательно замычал. Не обратила внимания.

Осмотрев себя в зеркало лифта, спустилась к охране. При разговоре прятала руку с пластырем за спиной, а ворот куртки подняла, чтобы закрыть шею.

— У меня сегодня друг был. Он звонил, забыл оружие забрать.

— Как зовут друга?

— Стас Аюшев.

— А когда он вышел? — охранник изучал журнал визитов.

— Когда вы спали.

Он покраснел, черкнул в журнале и выдал Марии электрошокер и щегольскую семизарядную «Беретту».

Мария выехала со стоянки и покатила по ночной Москве, набирая скорость. За всю дорогу попались две попутных машины — экипаж ночного патруля и черный БМВ с тонированными стеклами и правительственным номером. Трудно было поверить, что еще весной на трассах стояли почти круглосуточные пробки. В апокалипсисе свои плюсы.

Мария надела наушник и щелкнула клавишей быстрого набора.

— Привет, не спишь?

— Нет.

— Как ты?

— Нормально. Маш, извини, я сейчас немного…

— Да, прости. Две просьбы. Послезавтра позвони моим, скажи, пусть вскроют мою квартиру и заберут там Стаса Аюшева, это моровец.

— Мертвый?

— Думает, что да. А вообще он нас переживет, такие, как он, живучие.

Она сделала ему четыре пореза, не глубже пары сантиметров, и ковыряла их, лишний раз доказав, что мужчины плохо терпят боль и что нет боли страшнее мнимой.