Это лицо Москвы нравилось ему. Он садился на лавочку в пустом дворе и курил, представляя себя героем Мережковского или Пастернака. Эти дома, их дворы были особенны, отличались от других, и сам Сергей ощущал себя в них личностью, отдельной от многомиллионной массы, заполняющей московские улицы и офисы, торопливо пьющей, едящей, любящей и ссорящейся.

Об этой Москве он будет сожалеть. С ней он сейчас прощался.

К матери теперь заезжал редко, ненадолго. Он был тверд в решении забрать ее в лагерь, но сначала нужно было все подготовить, найти сиделку, согласную переехать в «Зарю» хотя бы до весны, запастись невроксаном.

Сдвинулся с мертвой точки вопрос с оружием. В конце мая Сергей отвез в лагерь два охотничьих ружья, «Сайгу», ракетницу и четыре травматических пистолета.

А в первых числах июня Кошелев передал Сергею два настоящих, боевых «Беркута» и восемь коробок с патронами. Пистолеты были неожиданно тяжелыми — и как это киногерои, держа их по штуке в каждой руке, так ловко с ними управляются, жонглируют? Сергею не хотелось жонглировать оружием. Держа пистолет, он чувствовал уважение к нему, к вложенным в этот идеальных пропорций, почти чувственной гладкости и ребристости кусок металла, человеческим умениям. От оружия веяло силой как от спящего льва.

Это овеществленный сгусток концентрированной и управляемой человеческой злобы, подумал Сергей, и вдвойне страшно от того, что делали его с умом. С этим тебя будут слушать, Сереженька. Голос в голове Сергея говорил с крючковскими интонациями.

Кошелев спросил, когда Сергей обоснуется в лагере. Скоро, ответил Крайнев. Поторопись, посоветовал Антон. Что-то будет. По управе каждый день новые предписания и указы, как заплатки на рвущийся от нагнетаемого воздуха шар. Оживились бандосы, и не оттого, что ослабела власть, нет, она сама дала им сигнал: помогите, только вместе удержим бродящую массу, которую никто, в том числе и Кошелев, не называл напрашивающимся именем.

Зрели бунты.

После пятидневных волнений в Калуге, когда население без видимых усилий, одним проявлением гнева сместило власть, стало понятно — началось.

Антон больше времени посвящал работе на Зыкова, и меньше — службе. Группу по Лунатику сократили, не успел он проработать в ней и трех недель. Огромная, неповоротливая махина государственного сдерживания, кряхтя и охая, разворачивалась к новому врагу, народу.

Раньше он тоже был врагом, но пьяным и поверженным, и следовало лишь бить его время от времени в ответ на мелкие трепыхания, подливать ему водки и дурить телевизором, но теперь исполин, связанный тонкими веревочками законов и предписаний, пропаганды и религии, почувствовал свою мощь, случайно двинув локтем в Калуге.

Все ждали, как он будет действовать, уразумев свою силу.

Бугрим, с которым Кошелев иногда выпивал, не сомневался, как и все в его окружении, что большую внутреннюю войну можно предупредить маленькой внешней. Надо дать в зубы хохлам или грузинам, говорил он, пьяно икая и прикрывая рот рукой, тогда здесь никто голову не поднимет.

— Бугрим, ты же сам хохол, — беззлобно упрекал Антон.

— А что делать? — пожимал плечами Бугрим, — Родину не выбирают.

И затягивал, качая пьяной головой, красивым, но надтреснутым голосом «Джерело» или «Стоить конь на гори». Песни были похожи на русские, только на дне их лежала грусть, в то время как у русских — тоска.

Бугрима перевели в отдел, вылавливающий «либеральных подсосышей» — студентов и журналистов, пытающихся организовать мелкие группы и союзы в одно движение сопротивления. Работа казалась глупой, но Бугрим говорил Антону, хоть тот не спрашивал, что загодя уничтожает маковку, способную увенчать и направить разрушительную волну народного гнева, чтобы упредить случаи, какие в нашей истории уже были — и он со значением поднимал палец и пьяно кивал. А без маковки что, пошумят, побьют витрины и перестанут.

В конце пьянки, с трудом держась на ногах, Бугрим мрачнел и свирепел. Орал, что не хочет быть жандармом, лучше уж бандитом, и просил Антона пристроить его к Зыкову.

— Смотри, что они, суки, делают! — Бугрим тыкал пальцем в телевизор, где милицейский чин в расшитом золотом кителе вещал державным голосом, что семьдесят процентов преступлений в Москве и пятьдесят три — по стране совершаются приезжими.

— Это правда, — жал плечами Антон, игнорировавший политику.

— А вот это видел?.. — орал, кипятясь, Бугрим, и совал приятелю в нос громадную, с детскую голову фигу с красным пальцем. — Они для быдла мишень рисуют! Чтобы было кого бить! Приезжие кто? Черные! Работу забрали, людей грабят… А их в России двенадцать миллионов! Половина — мужики! А рядом наш молодняк, пьяный, безработный, обкуренный. Видишь, какой фестиваль намечается? Преступность? Ну, верно… А умный понимает, что воруют не чурки, а бедные. Он, кстать, выборку не всю озвучил. Из приезжих знаешь кто первый по разбоям? Хохлы да русское Поволжье. А думают все равно на черных. Удобнее всем, и тебе, и мне тоже. Прикажут — сами их дубинками погоним.

Напившись, здоровяк спал на диване, едва его вмещавшем. Сильно храпел, и Антон вставал и швырял в него тапками.

Расследованию по Лунатику не давал издохнуть знакомый Антону лейтенант. Хватало его на осмотр жертв, мест преступлений, составление отчетов. От него Антон знал, что в последний месяц Лунатик, опровергая прозвище, действовал, не привязываясь, как раньше, к фазам светила. Добавил в свою коллекцию еще три жертвы. Распробовал кровь, теперь не остановится.

Антон не собирался спокойно смотреть.