Иногда по ее лицу пробегала рябь, его края дрожали, как в плохо настроенном телевизоре.

— Что будет дальше?

— Все предсказано. Придет лжехристос и искусит народы. Будет битва. Ты будешь сражаться. Помни, кого посылали в мир до тебя. Их кровь в тебе. Их дух.

В душе Сергея появилась окрыляющая мощь. И страх, что не справится с задачей.

Она долго учила его в этот раз. И потом, когда он приходил к ней, тоже. Она говорила ему, что и как сделать, как с кем поступить. Потом, в лагере, ему было плохо и больно от непонимания людей, от их противодействия, но он знал, ради чего живет, а здесь ему говорили — все правильно.

Алишер с трудом отделался от Лехи Буркина. Тот предлагал нести Слово вместе, работать парой. Я бы тебя в напарники не взял, даже если бы уличный сортир грабил, подумал Али. Сделал скорбное лицо, наплел о личном подвиге и распростился с Лехой у развилки, где дорога расходилась одним концом на Кимры, вторым — не пойми куда, к видневшейся на горизонте деревне без названия.

Али пошел к деревне. У него был нож, и он выломал в лесу хороший крепкий сук — от собак. А что теперь, прятаться? Будут лаять, он им полает по бокам.

В деревне жили волоколамские. Пришлось снова состроить постную мину и поговорить о Слове. Язык у Али был подвешен, и получасовой проповедью он развел волоколамских на теплый ночлег (положили на печке) и хороший, с учетом обстоятельств ужин — накануне вытащили из силков зайца.

Он по-прежнему парился насчет Светки, но отдалил боль от себя. Отнесся как к ране — ну, ткнули ножом, предположим, в плечо, что ж теперь, орать двадцать четыре часа в сутки? Поболит, перестанет. Он успокаивал себя, болело страшно.

Али ушел из лагеря, потому что не терпел несвободы. Там нужно было пахать, а он был уверен, что и так проживет. Все эти прогоны со Словом его не трогали, и Сергею он не был ничем теперь обязан. Откупился выше крыши, даже чересчур.

За этими мыслями он заснул, а проснулся, услышав голос. Тот сказал прямо над ухом: что разлегся? Иди расхлебывай. Спасай кого предал. По твоей же логике.

Алишер слез с печи, оделся и вышел в ночь. Небо было расцвечено мириадами звезд, и мерзлая земля звенела под ногами.

Глаша чуть не вскрикнула, увидев Сашку. Он сидел в кустах, отодвинув ветки, чтобы она его видела, и приложив палец к губам, чтобы не издала неосторожного звука. Он знал их любимый маршрут прогулок — от ворот вдоль реки к полям, и свернуть по второй тропе к орешнику. Он часто ходил здесь с ними, у Сергея на это времени не находилось.

Сашка поманил ее рукой.

— Никита, смотри, чтобы не шел никто, — шепнула Глаша, пошла к кусту и присела на корточки. — Здравствуй, Саш! Как ты?

Сашка усмехнулся и поднял кулак с оттопыренным пальцем:

— П-пэ-п… привет, Рэ-родинка.

Его лицо было багрово-синим от побоев, а на треснувшей нижней губе запеклась черная кровавая лепешка. Глаша протянула руку, чтобы погладить его, но побоялась сделать Сашке больно, и рука замерла в воздухе. Сашка взял ее за ладонь и положил себе на щеку.

Так они сидели не меньше минуты, молча. Потом он вытащил из кармана сложенный вчетверо лист бумаги и протянул Глаше. Она развернула и стала читать. Посмотрела недоуменно на Сашку. Он выдержал взгляд.

— Нет, — сказала Глаша. — Я не могу.

Сашка заикался, а сейчас ему трудно было говорить еще из-за разбитой губы. Он поднял руку, чтобы Глаша не прерывала его, и начал:

— Я тэ-ть… ть… тебя люуу бэ-лю. — Он не хотел выглядеть смешным, и от этого волновался еще больше и заикался сильнее. — Я хэ… хэ… хэха-ачу чтобы вы с нэ-Никитой бэ-были щ… ща… счастливы. Вэ-вы не будете с ним… Он п-плохой человек. С-сэ-страшный. А т-ты… ты м-моя едэ-динственная…

Он гнал слова изо рта, выталкивал с силой, летела слюна, и ему было стыдно, что он говорит так некрасиво самые правильные и лучшие в его жизни слова.

— Т-ты одна для мэ-меня… Дэ-другой нет… Т-ты моя жизнь, пэ пэ… поним мэм… м…

— Я понимаю, Саша.

— К… к… к… — Он покраснел, напрягся, но не смог перескочить через эту «к» и заплакал от злости и унижения, обхватив лицо ладонями. — Я х-хочу с тэ-тобой быть. И с Нэ-Никитой. Я люблю вас. Вы м… м… моя сэ-семья.

— Мы тебя тоже любим, Саша.

Он поднял голову. Она впервые сказала «мы», и это слово придавило Сашку счастьем.

— Но я не сделаю, о чем ты просишь. Не смогу убить.