— Сколько оттуда утащишь? На неделю? Это если захватим, а то ведь убьют!

— Зайду с другой стороны: завтра у нас еще есть что жрать, а потом зубы на полку.

— Задолбали, спать ложитесь! — пробасил Бугрим.

Поворочались, покрутились, и теперь молчание нарушил Бугрим.

— А вот меня, например, куда девать по его логике? — говорил, продолжая внутренний спор. — Я же хохол, так? То есть, типа, родная кровь, но не русский, да? На меня все эти прогоны распространяются, что я избранный и так далее, или я второй сорт?

— Ну… должны по идее, — подал голос Игнат, тоже украинец. — Мы же славяне. Славные.

— Славные? — не выдержал Винер. — А ты знаешь, славный мой, что в Треблинке немцы гнали евреев только от вокзала и по лагерю, а заталкивать в печи ставили украинцев: у фашистов психика была слабая, не выдерживали! У меня там прадед погиб, я говорил?

— Двести раз, Миша! — отвечал Антон, и все смеялись. — Нам что, скинуться и памятник твоему прадедушке поставить? Мой дед подо Ржевом погиб, я же не хожу с постным лицом, будто мне весь мир что-то должен. Чего ты от нас хочешь? Да. Вечная память жертвам еврейского народа, давайте жить дальше!

— В печи… — нервничал обиженный Бугрим. — Знаешь что, Миша? Перевожу наши отношения на деловые рельсы. Тебе понравится, ваш подходец…

— Как это? — осторожничал Миша, предчувствуя подвох.

— Сегодня я тебя тащил целый день, завтра — твоя очередь.

Тут хохотали все. Сашка собирался ложиться, когда Антон позвал его в сени. Здесь было холоднее, и Сашка дрожал.

— Как ты?

— Нэ-нормально. К-костей не са-сы-сломал, а мэ-морда заживет.

— Пойдешь обратно в лагерь.

— Т-ты что?

— Поговоришь с Глашей. Она должна нам помочь.

— А п-при чем зд-десь…

— При том. Я видел, как вы друг на друга смотрите. Попробуй встретиться с православными. Борзунов втихую от Сергея часовенку устроил в лесу, объясню где. Их там человек тридцать молится, мусульман еще десяток, считай, наши люди!

Все устали, но заснуть не могли.

— Мне одному кажется? — спросил Карлович с пола.

Казалось всем. Они ощущали слабые толчки. Вслушавшись, можно было уловить ритм. Землю шатало.

— Так его живым брать или как?

— Мне сказали голову привезти. Нахуй мне живой?

Паше не понравилось, что Голупа обратился не к нему, а к Кахе. И Маша это заметила. Господи, как же он любил ее! Поверить не мог, что такая женщина с ним, носит его ребенка. В ее присутствии он чувствовал себя сильнее. Паша перехватил нить разговора:

— Идем так: через Вереинку и Красный Выселок, потом — в лес, вот здесь. По дуге шестнадцать километров. Здесь и переночуем.

Выступать решили в пятницу. Стукач из крайневских рассказал, что в субботу работать заканчивают раньше, наливают выпить — и танцы. Они знали, сколько и где патрулей, дали каждому отряду задачу. Паша был уверен, что прошлой ошибки не повторит.

Их было шестьдесят семь человек, хорошо вооруженных, понимавших, что делать. Паша говорил и со своими, и с мизгиревскими. У всех заметил веселый предбоевой мандраж. Они были готовы.

Самых злых и ловких он собрал в истребительный отряд.

— Когда возьмем лагерь, верхушку стрелять без разговоров. Главное — Крайнева. Потом — еврейчика, Кошелева, хохла здорового и долбанутого этого, Гостюхина. Старых стреляйте, молодых, если не дергаются, не трогайте. «Зарю» под себя поставим, пусть работают.

С утра притащили чудо.

Черного котенка пяти недель отроду с пушистыми крыльями на спине. Семилетняя Инночка Вольф прятала его и кормила молоком, которое ей давали, и размоченным в воде хлебом. Сестру привел Игорь Вольф, молодой и задиристый.

Котенка смотрели в коридоре административного корпуса, где хранились дрова. У Сергея не было кабинета, он все решал на улице. Сюда пришли из-за деликатности вопроса — чтобы другие не видели.

Котенок был обычным, и крылья были обычными, похожими на лапы, только плоскими.

— Может, его утопить? — подал идею Сева.

— Может, тебя утопить? — огрызнулся Вольф.

Оставлять котенка было нельзя. Разнесется слух по лагерю, поднимется паника, люди стали суеверны.

— А чо ты его принес сюда, умник? Хамит еще… — злился Сева. — Щас самого утоплю!