Никита рисовал палкой на земле. Глаша сидела на белом пластиковом стуле, а чужой седой бородатый человек с дикими глазами стоял на коленях позади дома, и сюда доносились его слова, произносимые высоким тоном.

К ножке ее стула прилип мокрый кленовый лист. Мимо прошли, поздоровавшись, две женщины. Одну Глаша не знала, а вторая, полная, была Верой, колдуньей или чем-то в этом роде. К ней бегала половина женщин лагеря, погадать или за оберегом.

Женщины почтительно и с некоторой опаской посмотрели за дом, где молился Сергей. Глаша не могла слышать, о чем они говорят.

— Великий человек… — шепотом протянула первая, хрупкая пожилая татарочка Лиля.

— Он? Нет. Вот дочь его великой будет, — ответила Вера.

— У них сын, ты что?

— Никита не его.

Лиля прикрыла рот рукой, потом ею же махнула на Веру. Но разговор был интересным, и она продолжила:

— Я слышала, Глаша рожать больше не может.

— И что? Одна баба в мире?

Вера с Крайневым была в контрах. По крайней мере, льстила себе, так думая. Влиятельный враг повышает самооценку.

Она помнила, как увидела его впервые. Она жила здесь полторы недели, и ее поставили на чистку грибов. Она возненавидела эту работу, возненавидела руки, вечно мокрые и в слизи, и бесконечные грибы, которые приносили ведрами и валили в тазы с водой.

Крайнев пришел к обеду, когда она уже была вымотана, и думала, как бы ей откосить, и готова была хоть в лес, рубить осины.

За спиной Крайнева маячили два мальчика лет двенадцати и девочка лет десяти. За ним всегда ходили дети, где бы он ни был. А еще поблизости всегда вился, хоть деньги на него ставь, Сева Гостюхин. Вера не видела его, но ощущала тяжелое и спертое дыхание Севы.

Крайнев ничего не сказал, но другие тетки на чистке быстро, без слов вышли, положив маленькие ножи сбоку от стульев.

— Здравствуйте, — сказал Сергей, глядя на нее напряженно, изучающе. — Зачем вы сюда пришли?

— Сама удивляюсь, — ответила Вера и покрутила перед ним грязными руками, — не за этим, точно.

Он молчал и смотрел на нее взглядом, который заставляет людей оправдываться.

— Чья ты? — спросил он, и теперь Вере показалось, что он глядит не на нее, а внутрь нее, минуя глаза и погружаясь сразу на их дно.

— В смысле? Чьих кровей или…

— Чья ты? — переспросил он.

— Слушайте, Сергей, я вас очень уважаю, но это мимо. Со мной ваши штучки — мимо.

— Кто ты? Не ври. Я знаю, ты часть замысла.

— Я вас сводила, — сказала Вера тише и серьезнее.

Сергей успокоился. Подозрение подтвердилось.

— Кто за тобой?

— Не знаю. Мне дали коды — пророк, воин, и я конструировала ваши пути, но у меня ничего не получалось, и я пошла сюда, думала, здесь легче будет.

— И как?

— Никак! Исчез голос, все. За Кармазиным исчез, я дорогу перестала видеть.

Теперь он спрашивал, уточняя, и не смотрел на нее.

— Кто говорил с тобой?

— Голос.

— Какой? Мужской, женский?

— Я не знаю.

— Детский?

— Я не знаю. Я не слышала голоса. Он оставлял слова внутри меня. Во сне. Я просыпалась, понимала, что должна делать, но не знала, зачем.

— Что ты должна была делать?

— Свести семерых в этом месте.

— Кого?

— Я не знаю, мне давали коды.

— Какие?

— Пророк. Тактик. Стратег. Воин. Мать царя. Бес.

— Кто седьмой?

— Я не помню. Все было как во сне. Мне оставляли задание, имя, и я работала.

— Что конкретно ты делала?

— Много чего. Ко мне приходил мальчик, что-то просил, не помню. Я должна была подослать его к женщине с твоим именем.

— Что за женщина?

— Я не помню.

— Какой у нее был… код?

— Мать царя.

— Кто с тобой говорил, постарайся вспомнить!

— Я не помню.

— Кто тебе приказывал? Это важно. Я должен знать, кто за тобой.

— Я не помню.

— Мужчина. Загорелый, родинка на шее, вот здесь. Девочка, лет восьми, черненькая, с хвостиками, в розовой майке. Кто из них? Ты кого-нибудь видела?

— Нет. Я больше ничего не знаю.

Она врала.

Когда встречаешься с человеком, которого долго не видел, но думал о нем, в первые минуты неловко. Не соответствует образу в голове. Он не хуже и не лучше, просто не такой, ведь образ в голове больше ты, чем он. Отсюда неловкое молчание, смешки, глаза в землю и суетно спотыкающийся разговор из одних банальностей.