–  На Шугозерье, так на Шугозерье, - подумав, согласился Митрий.
– Попутчиков бы только сыскать.

–  Сыщем, Митенька, сыщем.
– Василиска обрадованно улыбнулась.
– Как не сыскать, когда праздник сегодня? Знамо дело, уж хоть кто-нибудь да приехал из дальних погостов, не со Спасского, так с Пашозерского или с Паши-Кожелы.

–  Скажешь тоже - с Паши-Кожелы, - усмехнулся Митрий.
– Где Шугозерье, а где Паша-Кожела?! Да и не поедут с дальних погостов на праздник, время-то какое стоит - сеять скоро.

Девушка опустила ресницы.

–  Что же тогда делать будем? Нешто одни доберемся?

–  Одни не доберемся, и думать нечего, - веско заявил отрок.
– Разбойного люда по лесам много. Сама знаешь - голод на Руси-матушке, сколько народишку на север с голодных мест подалось, слыхала?

–  Да слыхала, как не слыхать?
– Василиска махнула рукой.
– Голод - он везде голод. И в наших краях, чай, народишку поубавилось, на торгу люди сказывали - где раньше выселки да починки были, там теперь одни пустоши. Ох, и за что такое наказание православному люду? Нешто этак Господа прогневили? Два лета неурожайных подряд - видано ли? Морозы в июне, в июле на реках лед - не слишком ли?

–  Господа не гневи, дщерь, - передразнивая отца-келаря, прогнусавил Митька и добавил уже обычным голосом, правда, понизив его до еле различимого шепота.
– На паперти шепчутся - знаешь, почему на Руси такой голод, да мор, да неустройство?

–  Почему же?

Митрий оглянулся вокруг и, притянув сестрицу за шею, прошептал в самое ухо:

–  Да потому что царь-то, говорят, ненастоящий!

Василиска вскрикнула, в ужасе зажав рот ладонью.

С Преображенской соборной церкви снова ударил колокол, подняв с росших рядом лип целую тучу галдящего воронья.

–  Ну что, пойдем поищем попутчиков?
– Митька дернул сестру за рукав.

–  Так ты ж говорил, что не найдем!

–  Ничего я такого не говорил, - невозмутимо усмехнулся отрок.
– Сказал только, что с дальних погостов мы здесь вряд ли кого найдем. Но ведь, кроме них, нам и с холмогорцами по пути, и с архангелогородцами, и с мезенцами.

–  Ой, а ведь и верно! Ну и умный же ты у меня, Митенька. Не зря Умником и кличут.

–  Постой пока здесь, у паперти, а я по рядам прошвырнусь.

С малого посада вдоль по Белозерской улице в сторону прихода Флора и Лавра проскакали вооруженные всадники - в черных, украшенных серебряной канителью кафтанах, с болтавшимися у пояса саблями и саадаками за спиной. Государевы люди.

–  Глянь-ко, Митрий, - Василиса с тревогой посмотрела им вслед.
– Не по наши ли души?

Отрок задумчиво чмокнул губами и покачал головой:

–  Вряд ли. Не успели б они так быстро. Да и в розыск нас объявить только Богородичный игумен может, он-то уж своих людей и послал бы.

Митрия внезапно вдруг затрясло - отрок только сейчас осознал, в каком незавидном положении они с сестрой очутились. Тяглые люди, бобыльщики - и вдруг подались в бега! Преступники - по закону государственному и божескому! Не боярские людишки, монастырские, да и Юрьев день давно отменен: стремясь спасти мелких землевладельцев - дворян и детей боярских, - царь Борис ввел заповедные лета, запретив крестьянам переход от одного владельца к другому. По закону Митрий и Василиска сейчас считались беглыми - со всеми вытекающими отсюда последствиями.

–  А может, пойти к игуменье… даже не к ней, к архимандриту, броситься в ноги?
– несмело предложил отрок.

–  Ага, бросся… Сразу тебя же и в железа! Потом будут кнутом бить, ноздри вырвут и в вечное холопство.
– Василиска теперь была настроена куда как решительнее братца.
– Нет уж, милый. Коль решили бежать - так уж не отступимся.

–  А вдруг догонят, найдут? Не сейчас - так позже. Шугозерье, чай, тоже на монастырских землях.

–  Там и черные земли есть, - возразила девушка.
– И беломосцы - владельцы мелкие. Ну, будем государево тягло платить не хуже, чем монастырское. Иль ты в железа хочешь? На чепь, в подземелье? Давай, пройдись по рядкам, а я здесь, у паперти, поспрошаю. Бог даст, и сыщем попутчиков.

Молча кивнув сестре, Митрий обошел Преображенскую церковь и, миновав весовую избу - важню, - направился к торговым рядам. А уж там-то чем только не торговали, хотя, казалось бы, не лучшие наступили времена в царстве-государстве российском, откровенно говоря, плохие времена - голод. В центральных уездах - да в самой Москве - говорят, людей ели. А вот здесь, на севере, благодаря давно налаженным промыслам и торговле, голод чувствовался в гораздо меньших масштабах, хотя, конечно, его нельзя было не заметить. Больше стало нищих, им, соответственно, меньше стали подавать, в лесах, ближних и дальних, промышляли ватаги лихих людишек, цены на зерно - несмотря на строгий запрет государя - взлетели до самых небес. Да и мало его было, зерна-то. У кого было - засеяли, ну а уж у кого нет, тому оставалось надеяться лишь на Бога, собственную голову и руки.