–  Шли по своим делам, на тоню… Так нас схватили в холопы верстать! Хозяин постоялого двора в Кузьминках - закоренелый тать, людишки его во многих местах орудуют, в Сароже на московских купцов напали, правда неудачно, не рассчитали сил.

–  Монастырские, говоришь?
– задумчиво переспросил дьяк и вдруг ни с того ни с сего налился злобой.
– Не много ль воли взяли себе чернецы? Тарханных грамот набрали, сами свой суд творят, сами оброк берут - и мытом их не тронь… На что ж государству Российскому жить?
– Мелентий немного помолчал, успокаиваясь, потом перевел взгляд на Ивана.
– Ну? Как мыслишь? Выручить монастырских?

–  Уж придется выручить, Мелентий Дементьевич, - быстро отозвался юноша.
– Придется… Не позволять же татям беззаконство чинить?

–  Да уж, так, - согласно кивнул дьяк.
– Тогда бери людей и поезжай. Думаю, пару десятков конников тебе хватит. Выручишь, привезешь сюда… Эх, некогда над татями суд чинить, да отопрутся - скажут, приняли за беглых.

Иванко усмехнулся, кивнул:

–  Отопрутся, то верно. Однако если есть возможность восстановить справедливость - почему бы не сделать? Времени-то почти и не потеряем. Да, думаю, - и людей. Если до утра все сладить… Огненный бой не возьмем, самострелов довольно. По-тихому все и сладим.

–  Делай, - просто сказал дьяк.

Иванко отошел от шатра, сунулся под телегу, кого-то растормошил, шепнул что-то… Разбуженный - сильный молодой парень - проскользнул к следующему возу, потом к шалашу, потом…

Буквально в один миг перед шатром дьяка выстроились два десятка молодцов в темных кафтанах, с палашами и саблями. У некоторых были за спиной самострелы - не хуже пищалей, а в некоторых случаях еще и лучше - лишнего шуму не делают.

Дьяк сказал пару слов, Митрий не слышал - Иванко сунул ему в руки миску ухи и деревянную ложку:

–  На, похлебай. Только быстро.

От этой неожиданной заботы Митька немного смутился, однако ушицу - окуневую, едва теплую, но вкуснющую!
– выхлебал в единый присест. И сразу вроде как и голова перестала болеть, и озноб прекратился, и…

–  Ну, поел? Едем!

Митрий с Иванкой поехали на одном коне, впереди, за ними - все остальные. Двигались споро и почти совсем бесшумно, лишь когда выезжали на тракт, приказчик крикнул знакомое «Холмогоры!» и, услыхав в ответ «Архангельск», обернувшись, подмигнул Митрию. Отрок улыбнулся, поблагодарил за уху и, покачиваясь на крупе коня, задумался. Вот ведь, оказывается, не все дьяки сребролюбивы да лихоимны, как про них говорят, бывают и честные, и справедливые, как вот этот, Мелентий Дементьевич. Другой бы - да большинство на его месте - отказал бы в помощи неизвестно кому, а этот, вишь, даже и не задумывался почти, выслал отрядец. Ишь, как уважительно приказчик называл дьяка - Дементьевич! С «вичем», как не всякого дворянина иль сына боярского кличут. А приказчик все же немного странный. Нет, видно, что и он хороший человек, но… Как бы это сказать? Он ведь поверил Митрию первым. Сразу, ничего не проверяя. Впрочем, а что сейчас происходит, если не проверка? Самая настоящая проверка и есть. Освободят - сейчас на постоялом дворе никого и нет-то, кроме нескольких оставленных для сторожи придурков, расспросят каждого по отдельности, а уж потом зачнут хозяину претензии предъявлять. Или не зачнут? Дьяк вроде проговорился, будто времени у него мало. Да и выкрутится разбойник, все видоки-послухи за него будут… Однако… Что там сказал дьяк насчет справедливости? Можешь - делай. Примерно так. Хорошие слова, лишь бы и дела с ними не расходились. Ну, пока не расходятся.

Впереди послышался глухой собачий лай.

–  Подъезжаем?
– приказчик обернулся назад.

–  Почти… - кивнул Митька.
– Там, впереди, деревня, постоялый двор чуть в стороне. Скоро повертка - месяц светит, увидим. Да вон она!

–  Заворачиваем!
– приказал Иванко.

Конники стегнули лошадей и настилом помчались через брошенное поле.

Онуфрий Красный Уши горюнился - так никто его и не похвалил. Рискуя, можно сказать, жизнью, ну, не жизнью, так здоровьем - точно, отвез горящего в огнеманке в болотину, и никакой признательности! Петька с Офонькой Гусем даже спасибо не сказали, сволочи!

Онуфрий взглянул на небо - серебристый месяц мерцал над самым коньком крыши. А пора бы и смене быть! Ну да, пора… Где ж этот чертов Офонька? Неужели спит, гад болотный? А ведь и спит! Не идет, змеище! Ну, раз не идет, так надо самому в людскую пойти - там и Гусь, и Петюня. Жрут, наверное, псищи, рыбу, что им какой-то Онуфрий.

Красные Уши так распалился от гнева, что, споткнувшись о ступеньку крыльца, едва не выронил копьецо. А и выронил бы - так не велика потеря. Выругался, потер зашибленную ногу, пробежав сени, распахнул дверь… Ну, так и есть, дрыхнут! Петро - на лавке, Офонька - под столом. А чего это на столе, а? Что за кувшинчик? Неужто бражка?

Прислонив к стенке копье, Онуфрий тут же хлебнул из кувшина и улыбнулся. Не, не бражка, березовица! Пьяная, двойной перегонки. Видать, пищальники с собой принесли.

–  Эй, Офоня!
– Нагнувшись, Онуфрий потряс спящего за плечо. Тот что-то забурчал, замахал руками… А пахло-то от него… У-у! Пьян, сволочь! Вот гадюка злоковарная! Это что же получается, ему, Онуфрию, теперя всю ночь стоять караулить?! Вот уж нет!

–  Эй, просыпайся, гадина ты болотная! Чего упился?

–  О! Онуфрий!
– пьяно улыбнулся приподнявшийся на лавке Петро.
– Да отстань ты от Гуся, пущай выспится.

–  Я ему, собачине, высплюсь, я ему так высплюсь, эдак, что…

–  Ты вот что, Онуфрий… - Усевшись, Петро громко икнул.
– Вместо чтоб блажить, березовицы хлебни - знатная, Офонька принес. Пищальникам не показал, ну их - лишние рты. Убралися несолоно хлебавши. Ну, чего глаза выпучил? Пей!

–  А… служба как же?
– опасливо отозвался Онуфрий. Он бы, конечно, хлебнул и еще, да опасался последствий - вдруг Петюня его специально поит?

–  Пей, пей.
– Петюня лихо разлил березовицу по кружкам.
– Не боись - кого там караулить-то? Двух дураков да одну девку… Девку… О-о!