–  О, смотри, смотри, ну и губищи!
– не выдержав, зашептал Прошка.
– Закоптить - знаешь, как вкусно.

–  Смотри, как бы он сам тебя не закоптил… Ну-ко, спрячемся-ка в траве, ишь, косит глазом.

Ребята дружно опустили головы, да так и лежали, не шевелясь, дожидаясь, пока сохатый напьется да уйдет себе по своим лосиным делам - может, к лосихе, может, поглодать мягкой осиновой коры, а может, и нажраться пьянящих грибков-мухоморов. Ох, и не позавидуешь же тогда всему лесному царству! Пьяный лось - это уж такая бедища, хуже медведя-шатуна!

Однако пора было искать Василиску.

–  Как же мы ее теперь сыщем?
– который раз уже недоверчиво спросил Прошка.

Митрий пожал плечами - давно уже, с самой ночной встречи, прямо-таки распирало его узнать, каким же это образом объявился здесь Прохор, который вроде как в Сароже должен быть. Но молотобоец, похоже, пока не горел желанием все немедленно объяснить, старательно уводя разговор в сторону, и Митька решил не форсировать события, захочет - расскажет. Спросил только:

–  Ты песни хороводные знаешь?

–  Песни? Гм… - Прошка задумался, зачесал рыжеватые кудри.
– Ну, так, немножко. А что, петь, что ли, сейчас будем?

–  Именно! И во всю глотку! Про лен слова помнишь?

–  Нет.

–  Ну, тогда давай про воробушка.

У воробушка головушка болела,

Болела, болела, болела… -

затянули вразнобой оба. Любой певчий бы от этих жутких звуков скривился, хуже чем от прокисшей браги, а приятелям ничего, нравилось:

Уж как стал наш воробышек садиться,

Садиться, садиться, садиться…

–  Тьфу ты, черт, прости Господи! Дальше-то позабыл… - Митрий с досадой тряхнул головой.

–  И я не помню.
– Пожав плечами, Прохор вдруг приложил палец к губам, прислушался, и на пухлых губах его зажглась, засияла радостная улыбка, словно бы осветившая грубое лицо молотобойца. На щеках кулачного бойца заиграли ямочки, взгляд стал такой наивный, детский, что Митрий, посмотрев на него, фыркнул и засмеялся. В общем-то было чему радоваться - из-за лесочка выплывал, приближался звонкий девичий голос:

Уж как стал наш воробышек порхати,

Порхати, порхати, порхати…

И вот наконец из-за кустов на лугу показалась Василиска. Завидев ребят, замахала руками, припустила бегом, так, что распущенные волосы ее забились по спине водопадом, падая темной болотной водицей на старое сермяжное платье.

–  Милые вы мои, - подбежав, девушка обняла сразу двоих, - други! Прошенька, а ты-то как здесь?

–  Да так… - отмахнулся молотобоец.
– Проходил вот мимо, гляжу - Митька. Ты лучше скажи - как ты?

–  А эти?
– Василиска вдруг напряглась.
– Обозники. Уехали?

–  Уехали. Станут они по лесам за нами таскаться, чай, и другие дела имеются. Где пряталась-то, в лесу?

–  В орешнике.
– Девушка улыбнулась.
– Поначалу у реки ждала, будто русалка. Потом шум какой-то почудился - вроде как бежал кто-то. Вот и я долго не думала, в лес подалась, затаилась. Вас как услыхала, обрадовалась.

–  Да, уж мы старались, - горделиво приосанился Митрий.
– Выводили громко, как певчие в Преображенской церкви.

–  Да уж, - Василиска кивнула.
– Ничего не скажешь, орали премерзко - далеко слыхать.

Оба «певца» переглянулись и дружно расхохотались, после чего Митрий пристально посмотрел на дружка:

–  Так ты, Проша, выходит, проводить нас пришел?

–  Да нет, други, не проводить, - со вздохом отозвался Прохор.
– С вами теперь пойду.

–  Вот славно как!
– обрадованно воскликнула Василиска и от избытка чувств чмокнула парня в щеку. Тот покраснел, сконфузился, но было видно, что поцелуй сей ему дюже приятен.

Митька тоже обрадовался и, задумчиво покачав головой, предложил пробираться к броду.

–  А по пути ты бы, Проша, рассказал нам, что да как. Чай, мы тебе не чужие.

Молотобоец снова вздохнул, еще тяжелее прежнего, повел плечом, словно примериваясь для удара, и, с шумом выдохнув, с какой-то обреченностью махнул рукой:

–  Так и быть, слушайте. Кому и рассказать, как не вам?

Выслушав Прохора, Василиска ахнула, а Митрий поскреб заросший затылок и нараспев протянул: