Владимир Щедринский не хотел прекращать общение со своим лучшим другом Пашкой, которого непостижимым образом угораздило связаться с авантюристами из Дома Советов. Но в коллекторе, где они уже несколько часов изготавливались для проникновения в здание, происходили странные, непонятные события, и именно на этих событиях сконцентрировалось все его внимание.

Командир группы битый час разговаривал с разными «большими» людьми, требуя от них хотя бы какого-нибудь приказа. Изначально штурм был назначен на три часа ночи. План мероприятия разрабатывался непосредственно генералами Ачаловым, Грушко, Агеевым, Громовым, Лебедем, Карпухиным и Варенниковым, а также Борисом Бесковым, командиром учебного центра КГБ «Вымпел».

Бойцы продрогли, оголодали и потому были опасно злы.

Но никто в верхах не желал отдавать четких и понятных распоряжений. Наконец, видимо, добившись от руководства ГКЧП вразумительного ответа на свои запросы, командир в чем-то засомневался.

Такого от него никто не ожидал. Бойцы ждали приказа, вопросительно глядя на своего, как правило, предсказуемого в своей решительности начальника.

– Ребята, история такая… – начал он. – Там на площади народу несколько десятковтысяч.Это значит, мы с вами будем воевать с гражданским населением. В самом здании еще тысячи три. Много вооруженных. Есть и бывшие наши коллеги.

При этих словах командира Вовка невольно вздрогнул.

– Если начать операцию, будет кровь, – продолжал офицер. – Защитники здания многочисленны и настроены решительно, баррикады за последние два дня существенно выросли и укреплены не по-детски. Предвижу, что в результате штурма погибнут сотни наших же с вами сограждан, включая самого Ельцина и находящихся в здании артистов: Михалкова, Ростроповича… Плюс иностранные корреспонденты. А еще, ребята, вас терять не хочется. Как я уже говорил, там засела десантура и некоторые из наших бывших сотрудников. Помимо нас, есть еще несколько групп. Они все предпочитают дождаться политического решения вопроса. Поэтому я приказываю: вернуться на место дислокации и ожидать дальнейших распоряжений там. Вопросы есть?

Бойцы переглядывались, переминались с ноги на ногу. Наконец, один со вздохом произнес:

– Хорошо, чайку горяченького попьем. Извините, товарищ подполковник, а генерал Карпухин – он что?

– Считайте, что это его приказ. И товарищ Бесков тоже за отмену штурма.

Вовка был и рад и не рад такому повороту. С одной стороны, надо же было нейтрализовать очаг сопротивления. С другой стороны, там ведь Пашка…

Но что здесь происходит, если командир группы «А» Карпухин не подчинился приказу?! А приказывать такому человеку мог только сам председатель КГБ… И как быть с тем, что тот же Карпухин накануне уверял, что у Белого дома собрались какие-то сосунки, которых его ребята быстро раскидают? Такие люди не могут в одночасье менять собственное мнение. Щедринский понимал: дело нечисто, но приказ есть приказ. А его отсутствие – это руководство к бездействию.

Уходили молча, не спеша, деловито, хотя растерянность и непонимание витали в воздухе как дым от сигарет, выкуренных бойцами спецназа после получения неожиданной команды «отбой».

* * *

В Москве светало. Наступало утро нового дня, 21 августа 1991 года. Были уничтожены все запасы чая, печенья и карамели, найденные на базе. Бойцы дремали. Только Щедринский не мог расслабиться. Так и просидел всю ночь с открытыми глазами, вглядываясь в пустоту. Наутро их отпустили по домам.

Правда, не все альфовцы остались в тот день без дела. Командир «Альфы» все же решился отдать один-единственный приказ. Часов в восемь утра он пообщался со своим сотрудником Анатолием Савельевым, после чего тот выехал с оперативной группой на улицу Демьяна Бедного и обеспечил прекращение вещания радиостанции «Эхо Москвы».

Вовка же, взяв попутную машину, почему-то поехал в центр, поближе к Белому дому. Выйдя на улицу, решил позвонить тестю из телефона-автомата.

– Владимир Иванович, здравствуйте, это Володя, – проговорил он в трубку, услышав голос тестя.

– Привет. Ты что же, не на работе? – Владимир Иванович не смог скрыть удивления.

– Нет, отбой у нас. Я к вам собирался заехать. Надя просила кое-что забрать. Да и вообще, давно не виделись…

– Погоди ты, Володя! Какой там забрать чего-то, – Владимир Иванович в раздражении перебил зятя. – Как отбой? У Карпухина был четкий приказ… Черт! Ты откуда звонишь?

– Из таксофона. Мне к вам ехать или как?

– Володя, был же приказ штурмовать!

– Нет. Такого приказа не было.

– Но я видел собственными глазами…

– Владимир Иванович, мне домой ехать? Я весь день под землей. Хочу душ принять.

– Делай что хочешь…

Щедринский повесил трубку, вышел на свежий воздух и закурил. Утром ему потребовалось немало сил, чтобы покинуть родной дом. Сейчас он был совершенно свободен, а возвращаться к Наде не торопился. Абсолютное ощущение растерянности нахлынуло и, подобно снежной лавине, закрыло от света и воздуха, оставив его наедине с самыми смелыми догадками, страхами и собственной беспомощностью.

Он вдруг понял: приказ о штурме непременно должен был появиться, однако что-то помешало. Так и стоял он в задумчивости неподалеку от гостиницы «Украина», наблюдая, как на противоположной стороне реки трепещут триколоры, доносится рев толпы, которая становилась все многочисленней и, как ему казалось, опасней для спокойствия любимого города.

– Сволочи, – прошептал Вовка и снова закурил.

Возмущало народное ликование, флаги – в его сознании, как патриота Советской Родины, они ассоциировались исключительно с шевронами на шинелях солдат и офицеров Белой гвардии. И все же он решил перейти мост и разведать обстановку.