В середине июля Жени впервые надела длинное атласное платье, на ужин с танцами, в честь короля Иордании — Хуссейна. Ужин давали в Клойстере, и, выйдя из машины, Жени почувствовала, что перенеслась во времени назад, в те века, когда Нью-Йорк еще не существовал. Она оказалась в средневековом замке, а потом вышла в расцвеченный огнями средневековый двор — музыка неслась откуда-то из тьмы, а пары танцевали в пятне света. У женщин на шеях, на руках и в волосах сверкали драгоценности. Мужчины в белых обеденных пиджаках были все как один привлекательны, хотя никто так, как сам молодой король.

Их представили, и король пригласил Жени на танец. Она вальсировала с ним целых пять золотых минут и не чувствовала под собой земли, а другие гости стояли и наблюдали за ними. Глаза Бернарда были прикованы к Жени.

Несмотря на юность, в платье с золотым шитьем она виделась ему образом тициановской женщины — обнаженный треугольник у плеч обещал бархатистую кожу под материей. Улыбка казалась открытой, и таинственность еще не проявилась на лице, но оно отражало удивление и было, словно почка в ожидании расцветающей красоты. В движении тело иногда обозначалось под платьем — полные груди, длинные ноги, тонкая талия, обещающие округлость, пока еще тонкие бедра.

Танец кончился. Король поклонился, Жени сделала реверанс, и гости зааплодировали. Бернард подошел, обнял Женю, а когда музыка грянула снова, прошептал:

— Ты очаровательна.

Как будто все еще в забытьи, Жени повиновалась движениям Бернарда, кружась с полузакрытыми глазами. Он прижал ее крепче, и тело вмиг сделалось одеревенелым, ноги сбились с такта. Она посмотрела на него и не могла оторвать взгляда. Но на этот раз глаза американца не казались ей такими всепроникающими, как раньше, когда они увиделись впервые. Руки исторгали холодное пламя, обжигая ее нескрываемым желанием.

— Наш первый танец, — проговорил Бернард сдавленным голосом, привлекая к себе Жени.

Она уперлась ладонью ему в грудь и оттолкнула, выскользнула из рук и исчезла в темноте. Когда он нашел ее, она вся съежилась и задрожала.

В то лето Бернард больше не выводил Жени. Через пять дней он отправился в длительную деловую поездку по Европе и Ближнему Востоку, и она почувствовала облегчение.

Но когда с наступлением августа он не вернулся, Жени забеспокоилась, не разозлился ли он на нее. Будет ли он по-прежнему поддерживать и заплатит за обучение? Занятия в колледже начинались уже скоро.

В пятницу, незадолго до того, как Жени должна была отправиться в Кембридж, объявился гость.

— Из консульства, — объявила Соня. — Хочет видеть тебя, а не мистера Мерритта.

— Ты знаешь, что ему нужно?

Соня покачала головой.

— Скажи, что я встречусь с ним в нижнем салоне, — проговорила Жени, несмотря на тревожные предчувствия.

В маленькой комнате, обитой голубым шелком, где Бернард иногда принимал посетителей, ее поджидал мужчина, держа в руке шляпу. Он был бледнолиц, моложав, но уже совершенно лыс, широкие скулы выдавали монгольских предков. Выглядел он смутно знакомым. Когда мужчина улыбнулся, во рту сверкнул золотой зуб.

— Андрей Оленков из советского консульства, — представился он вошедшей Жени. Говорил он по-английски.

Она похолодела. Отец или брат?

— Поздравляю с поступлением в Гарвард. Ах, нет, в Редклифф. Вы вскорости уезжаете?

Она кивнула и прикусила нижнюю губу. Его английский был вымучен, но по-русски ей с ним говорить не хотелось.

— Приятная комната.

Откуда он узнал, что она едет в Редклифф? Он продолжал вежливо улыбаться. Жени ничего не ответила — она неотрывно смотрела на него, надеясь заставить сразу же выложить цель своего визита. Теперь она вспомнила, где видела этого человека — в «Русском антиквариате», среди других посетителей. Наверное, он шпионил за ней. Но зачем?

Улыбка слетела с лица Оленкова.

— Ваш отец…

— Что? Говорите! Где он?

— Вы ведь с ним переписываетесь?

— Нет.

Они стояли в шести футах друг от друга. Жени не предложила ему сесть.

— Ни одного письма? Ни открытки? Ни записочки? — он пристально смотрел на нее.

— Нет.

— Лучше скажите правду.

— Я же сказала, нет!

Он вздохнул, как будто заранее предполагал такой отпор.

— А ваш отец горд тем, что вы поступили в Гарвард?

— Я уже сказала вам, что у меня нет с ним связи, — почувствовав, что ее голос дрогнул, замолчала, пока вновь не овладела собой.

— Да, сказали. А он навестит вас в Гарварде?

Жени уставилась на него широко раскрытыми глазами. Значит, отца выпустили. Он в Америке? Или собирается сюда?

— Не понимаю?..

— Я хочу сказать, — его английский вдруг чудесным образом стал очень правильным, — я хочу сказать, что если вашего отца освободят, он может быть нам полезным. Предложение должно показаться вам небезинтересным.