Леня не любит, когда я про это говорю, и огрызается: «Тогда отсылай сама!» — но у него есть обыкновение по рассеянности отправлять в редакции и в издательства вместо моего третьего ручья — второй, а то и первый!.. Что вселяет в адресата не то что зыбкое подозрение, а твердую уверенность: в самом лучшем случае, автор просто офонарел. Ссылаясь на качку, тот же фортель Леня проделывал и с британским сайтом, а когда я узнала об этом и гневно потребовала заменить первый и второй ручьи на третий, он ответил, что Нину сейчас лучше не беспокоить. Она лежит в отпаде около компьютера и не подает признаков жизни. А стоит Нине пошевелиться, все сразу кидаются пересылать на матерую землю свои видеоматериалы, и ей не до мышиной возни с моими ручьями.

— Но ты не беспокойся, — пообещал Леня. — Я подстерегу Нину, когда она будет принимать душ, ворвусь, протяну ей флешку и скажу: «Нина, ты поместила на сайт не бриллиант, а спутники алмазов, так что вот тебе флешка, там скачен еще один вариант, окончательный, ты те убери с блога, а этот поставь».

Нет, в самом деле: старику-отцу за восемьдесят, дочь месяц болтается то в Норвежском, то в Гренландском морях, так и норовит проскочить в Баренцево, при этом с завидной регулярностью выкладывает на сайт какие-то полоумные тексты. И даже не может перекинуться с ним парой-тройкой вменяемых фраз.

— Тебе надо было сказать, что мне за сто, — шутил Лев, когда мы вернулись домой. — Тогда бы наверняка разрешили воспользоваться спутниковой связью.

— Не думаю, — возразил Леня. — Ей бы ответили, что в таком случае все как-нибудь само собой образуется…

Вообще, это плыли люди, тосковавшие о своих родителях.

На берегах на мокром песке я палочкой писала «ЛЮСЯ». Волны смывали букву за буквой, а я опять: «ЛЮСЯ», «ЛЮСЯ»…

Миша заранее купил у Ренске открытку с видом «Ноордерлихта» и полыхающим над ним полярным сиянием — по прибытии в Лонгиербюен он собирался отослать ее родителям, чтобы его мама с папой во всех подробностях рассмотрели декорации очередного спектакля «TeaTpa.DOC», в котором их сын сыграл отнюдь не последнюю роль.

Синтия Хопкинс на сольном корабельном концерте с огромной нежностью рассказывала нам о больном отце, у него болезнь Паркинсона, вот она решила открыть посвященный отцу музей, поместить туда его пальто и шляпу, фотографии молодости и аккордеон, под который он всю жизнь пел единственную матросскую песню, какую знал. Теперь Синтия, став известной певицей, трепетно вплетает ее в свои композиции. А самого его она хочет сделать бессменным директором этого музея.

Часто вспоминал отца Пол aka Спуки. На фотографии, которую он нам показал со своего айпада, мы увидели красивого темнокожего господина в сером костюме и изысканной шляпе, скромно сидящего на деревянном стуле.

— Он у меня адвокат, был активным членом «Черных пантер», добрый, заботливый и вообще во всех смыслах замечательный человек! — сказал Пол.

Очень грустила о папе Даша Пархоменко. Папа у Даши известный ученый, профессор, крупный физик, изучивший кремний вдоль и поперек. «Я так люблю своего папу!..» — вздыхала Даша.

Даже Леня, чтобы ее подбодрить, сказал:

— Даша, какая ты красивая, прямо прерафаэлиты по тебе плачут!

На что Даша ответила, выгнув бровь:

— Прерафаэлиты? Впервые слышу такое сравнение. Всем на ум обычно приходит Кранах.

— И это тоже, — согласился Леня.

Потом спохватился, хлопнул меня по плечу и великодушно добавил:

— Ты тоже, Марина, неплохо выглядишь для своих лет. Так у тебя нос раскраснелся, физиономия в веснушках. Как будто сошла с полотен… Кукрыниксов.

Кругом все шаталось, трещало, скрипело, валилось на пол и переворачивалось вверх дном. А ты лежишь, будто в люльке: вверх — вниз, с одного бока на другой перекатываешься, и постепенно до твоего сознания доходит смысл слов, исполненный эпической мудрости: море — колыбель человечества.

— Я, пожалуй, больше не буду Илюшу укачивать, — услышала я голос Лени с нижней полки, — пусть так засыпает. Как же это неприятно, когда качают!

Он опрометчиво приподнялся с койки — и его вместе с чемоданами давай швырять по каюте.

Я кричу:

— Леня! Может, ты не будешь хватать меня за ноги?!

— Хватаю, за что попало! — отвечал Тишков.

Изловчившись, он сунулся в туалет, выкарабкался оттуда потрясенный:

— Я услышал в унитазе рев океана!..

Море вспенилось, волны заливали спардек, воздух наполнен водяной пылью и брызгами, на Афку за штурвалом — краснолицую, с сигаретой во рту, без шапки — страшно смотреть. Лед в проливе то сгущался, то рассеивался, то напирал на судно и, качаясь на волнах, основательно колотил в борта, когда мы, побуждаемые Баклэндом, четвертый раз ломанулись в пролив.

За кормой с криком летели чайки, неожиданно на волнах закачались люрики. Гренландские моряки зовут их «ледяными птицами»: появление люриков, частые полосы тумана, стаи кайр-пискунов, эскадры синих айсбергов и резкое падение температуры воды указывали на близость беспросветных скоплений плавучего льда.

Но Дэвиду нипочем ни грозное гудение ветра в снастях, ни то, как заполоскались и захлопали вдруг по мачте обвисшие паруса, словно они пали духом. Всему вокруг он пытался передать огненную страстность, которая пылала в нем самом: