Девонские породы сияли на солнце медным цветом, в тени они мерцали глухими охряными слоями и до того поразили Боба своим высоким содержанием оксида железа, что он, не сходя с места, сочинил стихотворение и посвятил его девонским образцам, известным под названием «древний красный песчаник».

К сожалению, это было единственное стихотворение Боба, посвященное осадочным породам Западного Шпицбергена. Хотя я не понимаю — почему он воспел именно девонские отложения? Его что, совсем не вдохновили осадконакопления Карбонового и Пермского периодов? А ведь к нижней толще карбоновых песчаников приурочены угленосные пласты, я уж не говорю о неземной красоте слоистых пермских пород, сланцев Юры и Триаса или темной базальтовой лавы Мелового периода. Мрамор, гипс, граниты, фосфориты с внедрением меди, цинка, свинца и просверками серебра с золотом — все эти сокровища раскинулись под нашими ногами! Недаром Фритьоф Нансен называл Шпицберген открытой книгой по истории геологии Земли.

Нет, Боб насовал в карманы исключительно багряные девонские самоцветы. И я по его примеру собрала увесистых темно-вишневых камней, червонных, огненных, миллионолетней давности, чем страшно раздосадовала Леню, ему же потом тащить!

Блаженный остров с наипрозрачнейшим воздухом, до того свежим, то водорослями пахнет, то огурцом с арбузом, хранил в своей памяти путешествие Шпицбергена через все возможные климатические пояса от пустыни, тропиков и субтропиков до умеренного, а там, глядишь, и арктического климата. Архипелаг, возлежавший на северо-западной окраине Евразийской плиты, натурально переместился из южного полушария через экватор — на север, к своему теперешнему местопребыванию в арктических широтах. Где мы его с Бобом, собственно, и обнаружили, и где мы друг с другом очень подружились.

Боб Дэвис лучше всех сфотографировал меня на фоне бушующего моря с загадочной улыбкой и прозрачными русалочьими глазами, поскольку был пьян, как Ли Бо.

— Такое впечатление, — заметил Боб, — что у тебя сзади спрятан рыбий хвост.

Я пообещала Бобу, что помешу эту фотографию на заднюю сторонку своей книги о празднике нашего странствия по Ледовитому океану.

— Ты ее сначала напиши, эту книгу, — сказал Леня.

И все залились счастливым смехом: добрая половина обоймы примерно представляла себе, что значит написать книгу, а некоторые, как Рут Литтл или Бет Капуста, знали не понаслышке, поэтому хохотали громче всех.

Мы забрались на верхушку скалы, откуда виднелся остров, усыпанный еще докембрийской галькой. Внизу простиралась огромная черная базальтовая плита в прожилках, будто бы ровно срезанная гигантским ножом. Улегся ветер, выглянуло солнце, всем даже захотелось здесь дачу построить и приезжать каждую неделю на выходные — такая царила идиллия. Правда, вдалеке в горловине бухты все-таки белела тоненькая ледяная полоска, закрывая выход из фьорда в пролив Хинлопен, куда всей душой стремился Дэвид Баклэнд. Но в самом воздухе были разлиты благорастворение и покой.

Вернувшись на корабль, мы собрались в кают-компании — обсудить проблему глобального изменения климата и подумать, что каждый из нас может сделать, чтобы предотвратить его катастрофические последствия.

Кэп снялся с якоря и двинул из фьорда в пролив.

Мы пили кофе, ели коврижки и благодушно поглядывали в иллюминаторы, любуясь редкими голубоватыми льдинами, парившими между небом и водой.

— Будешь писать роман, — предложил Андрей, — назови его так: «Затертые во льдах».

— Банально, — сказала я.

Тогда он дал щедрую россыпь: «Жизнь на льдине», «Вечное безмолвие», «Подвиг во льдах»… Все это мной было с презрением отвергнуто.

Льды подплывали ближе, ближе, медленно и неуклонно обступая корабль.

Снежные, бирюзовые, синие, кобальт смешанный, чистейший ультрамарин! Художники схватили блокноты с карандашами, фотографы — камеры. Все кинулись запечатлевать эти обтекаемые формы, залитые солнцем, а также иероглифы вод морских, огибающих льды.

Вот главное, что мне запомнилось в тот день, — над белыми-белыми снегами белоснежные моевки с черными уголками крыльев, ослепительная полярная красота — и на редкость озабоченное лицо капитана. Голландец Тед в тяжелых башмаках и видавшем виды комбинезоне взобрался по вантам на верхушку мачты и за скоплением льдов углядел свободную воду.

Он принялся лавировать между льдинами, то влево крутанет штурвал, то возьмет резко вправо, шхуна буксовала, мотор то и дело глох, снизу на корме повалил черный дым, а льдины, стукаясь боками, позванивая, напирали со всех сторон, и на одной из них мы увидели четкие медвежьи следы.

Все забегали, решили поднимать паруса, оператор Уайнрайт, легкий веселый паренек, всегда встречающий тебя лучезарной улыбкой, хотел поднять грот, повис на лохматом тросе, но взвился вверх, ему не хватило веса. Тогда Андрей с Мишей тяжестью могучих тел навалились на оператора, втроем они подняли грот, хотя Афка с этой задачей справляется в одиночку — двумя взмахами рук.