— Мало, хотелось бы еще, — с готовностью поддержал разговор Леня. — А ты, Миша, наверное, много?

— В нефтяные годы набегало, а сейчас — никакого сравнения, — отвечал с грустью Миша. — Помнится, нам с братом отвалили приличный гонорар в Стратфорде-на-Эйвоне, на родине Шекспира. После премьеры актеры быстрей зрителей побежали занимать места в паб «Dark and Dirty». Колоритное местечко — стриптиз-бар, мулатки ходят с силиконовыми грудями. Славка, брат, спустился в туалет, а там огромный негр — намочил ему руки и спрыснул одеколоном. Так Славка все ему деньги с перепугу и отдал.

Разгребая льдины веслами, мы причалили на «зодиаке» к берегу, который приветливо встретил нас беленьким снежком, песчаным пляжем, залитым прозрачным солнечным светом.

Был отлив, поморы говорили: «Вода кротка». Мы даже забоялись бросать около моря спасательные жилеты. Саймон поинтересовался у Волкова, когда, собственно, прилив? И на всякий случай посигналил на корабль, чтоб Афка присматривала в бинокль за нашими вещами на берегу.

— Okay! — отозвалась Афка. — I wish you a nice walk!

Странно было осознавать, что у нас под ногами расстилается дно Ледовитого океана.

Я говорю:

— Миш, а вообще, как пьесы пишутся? По какому принципу?

— Пьесы пишутся так, — отвечал Михаил Дурненков, шагая по спутанным ламинариям и лужам, прошитым вдоль и поперек иглами кристаллов, и это все поскрипывало, похрустывало под его сапогами, простыми, резиновыми, без утеплителя, которые Миша по случаю отхватил в Лонгьире.

Вокруг спокойствие, умиротворенность, лоскутные горы, влажные пески…

— Запомни, драматургия, — звучал посреди этой безмятежности одинокий голос Миши, — работает по схеме. Герой боится одного. Хочет другое. А получается абсолютно третье. А ты преграды ему ставишь на пути. И обязательно существует второй план. Например: перегорела в доме лампочка. Герой собрался в магазин. А женщина его не отпускает, задерживает, находит новые и новые предлоги, чтоб он остался. Он: нет, нет, нет (неуверенно)… И наконец: все, я ухожу.

Миша сказал это решительно и безвозвратно. С такими серьезными глазами. Я даже вздрогнула, настолько бесповоротно он произнес эти слова. И тут же — нейтрально:

— То есть, ты поняла, да? Ему надо в магазин лампочку купить. А речь о том, что — я ухожу. Но он это скажет в конце. Или, — говорил Миша, — из сибирской деревни в Москву приезжает отец. И вот он сидит все время — кемарит и безучастно смотрит в телевизор. Затормозился в городской квартире. Так, правда, было с моим папой. И я представил, если б я пришел домой, а его нет? Герой подумал бы: отец вернулся к себе, и поехал искать, а там, пока ездил по всяким БАМам, Якутиям, документы потерял, жил под чьим-то именем чужим и в результате исчез, растворился. Понимаешь? Он выскочил во двор — кликнуть отца. И чем это оборачивается.

— А отец-то нашелся? — спрашиваю, будто посмотрела пьесу, прониклась судьбой героев, исстрадалась за них душой и позабыла, что тут происходит мастер-класс, а не театральное представление.

— Отец просто забурился куда-то, он потом вернулся. А герой — нет, — бросил Миша и направился к циклопической величины камню, возлежавшему на дороге. — Главное, — прозвучало уже издалека, — смутное ощущение второго плана, которое внезапно обнаруживается в финале!

…Это был грандиозный колобок. Прикатил он сюда откуда-то с небесных гор — кто его слепил, какой великан? Только видно, что этот валун проделал изрядный путь, чтобы здесь оказаться. Гладкий весь, отшлифованный, всего-навсего царапины остались после движения ледника, кривобокий, обрывистый — «бараний лоб», высотой метров двадцать, не меньше. Миша приблизился к нему, похлопал по теплому от солнца шершавому боку, словно богатырского коня.

— Кстати, сегодня вечером у меня премьера пьесы «Хлам» в Хельсинки. Разворачивается некая драма, даже трагедия, — говорил он уже неизвестно кому. — А в конце сценаристу заявляют: «Что за ерунду ты написал? Брось к чертям и напиши-ка снова — о том, зачем ты родился на свет. На все про все тебе два часа!»

…И тут мы увидели, как Миша карабкается по склону вверх, нарушая закон земного тяготения. Ибо это был не перпендикуляр, но очевидный отрицательный угол, что ясно видно на фотографии Лени: Боб Дэвис замер, упершись руками в округлый скальный холм, якобы закатывая его в гору, а тот навис над Бобом, грозя сорваться.

Через секунду Миша стоял наверху, яркий свет растворял в воздухе его профиль. И все вместе это напоминало сказку Андерсена про храброго портняжку, который победил великана. Никто не понял, каким образом Миша попал туда, как взобрался на крутой взлобок без всякой лестницы, альпенштока или веревки с крюком. Похоже, сам камень, словно добрый слон, который берет погонщика хоботом и сажает себе на холку, так и он, этот каменный гигант посадил себе на спину русского драматурга Михаила Дурненкова, чтобы тот ему рассказал что-нибудь, а то ведь скучно лежать тысячу лет на одном месте без друзей и попутчиков.