— Ах, лавли, эмейзинг, марвелос, бьютифул, перфект, найс, брильянт, маджик, фантастик…

Они летели на огонь, как мотыльки из мглы Шпицбергена. Пока Леонид не крикнул им сердито — на русском языке:

— Стоп! Стоп! Стоп! Ну-ка никому сюда не ходить! И ничего не топтать! Это будет такое необитаемое место, где еще не ступала нога человека!!!

Не знаю, что они там поняли из его тирады, но остановились испуганно и замерли.

Тишков примеривался, искал ту единственную точку отсчета, чтобы в кадр вошла вся панорама фьорда Магдалены — белоснежные пики со звездами на глади вод, маленький кораблик вдали, прибрежные мели, поломанные ветром кресты, бугры земли и доски опустевших гробов, Луна, присевшая на камни, выступающие из воды, — луды, и востроносые кулички, снующие по лунным бликам.

Один глаз у него дальнозоркий, другой близорукий, каждый видит что-то свое, особенное, объективную картину с таким зрением отобразить невозможно, не помогут никакие оптические приборы, только третий глаз выручает Леню, реликтовая шишковидная железа между бровями, которая у него на редкость распахнутая, пышет жаром и светится в темноте.

И когда он сверхчеловеческим усилием воли настроил фокус и приготовился сделать снимок, предназначенный потрясти этот мир, мне, как ни прискорбно, в соответствии с предварительной договоренностью, пробил час приниматься за обещанный скандал.

К неописуемому изумлению наших спутников я подошла к горящей Луне с нацеленным на нее объективом фотоаппарата и с мрачной решимостью истоптала «мак-бутами» все это его «необитаемое место».

Так люди пришли посмотреть лирическую мелодраму, а попали на шекспировскую трагедию.

— Ты что наделала? — возопил он, глядя на меня испепеляющим взглядом. — Ты зачем истоптала?

Обычно Леня тих, кроток и чист, но тут он до того обиделся и разозлился, наверное, мог и плюнуть, и сказать ядовитые слова, я не знаю, что было бы, если б не вмешался Миша.

— Лень, — он сказал ему, — не расстраивайся. Скажешь — это следы Виллема Баренца.

Вернувшись на шхуну, Леня привязал пеньковыми тросами Луну, взял бутылку вина и спустился в капитанскую рубку — поблагодарить за помощь Теда и Андрея. Спуск на воду «зодиака» и высадка десанта в ночи были чисто дружеским жестом со стороны капитанов.

Остальные угощались чипсами, попкорном и веселились в кают-компании — мне было видно в оранжевые иллюминаторы, как они болтали и смеялись. Кто виски брал в баре, кто коньяк, кто джин или вино — и аккуратно ставили галочки. «Дринк» отмечаешь, или «ботл». А в конце путешествия аккордно оплачиваешь выпивку.

Только я совсем одна стояла на палубе у бортика, свесив голову в своем башлыке.

Когда Леня едет куда-нибудь, он всегда меня спрашивает:

— Ну, чего тебе привезти?

Я всегда отвечаю:

— Башлык и бушлат, — почему-то мне кажется, что в крутой моряцкой экипировке я достойней держусь на плаву.

Я глядела на воду и представляла, как они сидят — настоящие мужики после трудового дня, любуются лунным небом с настоящей Луной и калякают. Не помню, может, я плакала или пела, объятая тьмой. Вдруг меня кто-то еще обнял, кроме тьмы.

— Марин, — послышался голос Лени, — а ты будешь в своем романе описывать похороны Ленина?

— Что ты! — ответила я. — Разве мне осилить такую многофигурную композицию?

— Тут надо так! — Он сказал. — Мороз, все люди идут, и над каждым — облако пара изо рта. И только у одного нет пара изо рта — над телом Ленина кристальная пустота. Как у меня в стихотворении: Облачком пара душа отошла…

— Беру! — сказала я, утирая слезы.

Мы обнялись и пошли ночевать в нашу каморку.

— А все-таки, — сказал Леня, паря в вышине, — все-таки, знаешь, Марин, — послышался надо мною глас небесный, — если меня пригласят с Луной на Луну, — бормотал он, уже засыпая, — я тебя обязательно оставлю дома.

На другой день, уже при свете солнца мы высадились опять на тот же берег и обнаружили тянущуюся на песке цепочку таких огромных вмятин косолапых — полметра в диаметре, не меньше, и еще дымящуюся, пять минут назад наваленную кучу.

— Это кто, мамонт? — пришли в ужас мы.

— Обычный полярный медведь, — сказал Андрей, нащупывая на поясе ракетницу в кобуре. — Здоровый самец! Идет, как все равно крюками загребает. У него и удар — сокрушительный хук сбоку. Надеюсь, на всех подействовало?

Мы давай выяснять — не организовал ли вышеописанную композицию сам Волков, дабы придать веса своим бесчисленным опасениям?

Но Волков, с винтовкой на одном плече и рацией на другом, ответил, что он тут всё организовал, однако советует держаться к нему поближе.