Мэнсфилд — в твидовом клетчатом пиджаке и башмаках из телячьей кожи — сделал поистине сенсационный доклад с показом карт и фотодокументов, развернутых на большом планшете. Он поведал об уникальности этого месторождения, о неописуемой сложности добычи мрамора в условиях вечной мерзлоты, а главное — о том, что арктический мрамор ничуть не уступает мрамору из Каррары, а может, и превосходит его. И с этими словами распахнул занавес, который прикрывал стол с образцами. Фотографы настроили камеры, приготовились зажечь магний.

И вдруг… о, ужас! Вместо внушительных тяжелых плит, еще вчера сверкавших голубыми вкраплениями и янтарными прожилками, все увидели огромную грязную лужу под столом, а на столе осевшие горки белесоватого песка вперемешку с мелкими розовыми камешками. Мрамор Мэнсфилда оказался смерзшимся мраморным крошевом и осколками, спаянными льдом.

Катастрофа, крах, полное разорение, он стал посмешищем всего Лондона — знаменитый карикатурист Гарри Баффет-младший изобразил его на обложке «Панча» в виде Санта-Клауса, из мешка с подарками раздающего детям ледяные кирпичи.

Мы же, снимая шляпу перед беззаветным экспериментатором, сравним это происшествие с птицей счастья из сказки Метерлинка: очутившись в реальном мире, она неузнаваемо преобразилась, к великому разочарованию тех, кто искал ее, рискуя жизнью, преодолевая мучительные преграды, возлагая на встречу с ней самые безрассудные надежды.

Глядя на тающий вдали необитаемый островок с остатками железной дороги Мэнсфилда, мы с Леней долго стояли на корме и спорили, как он, интересно, отреагировал, этот англичанин, когда в двух шагах от громового триумфа на него обрушились разом утраты, бесславие, хула и несчастья.

Я высказала предположение, что он просветлился.

— Ничего подобного! — возразил Тишков. — Это особая порода людей — флибустьеры и авантюристы! Погоревал-погоревал, что вылетел в трубу, да и пустился на поиски новой золотой жилы.

— Нет, я просто убеждена, — говорю, — что он увидел корни иллюзий и отрекся от мира и мирской суеты.

— Какая чушь, — отмахнулся Леня. — За десять лет, проведенных в этих палестинах, — царственным жестом Тишков охватил изрезанные берега Западного Шпицбергена и прилегающих к нему островов, — лондонский проныра унюхал тут поразительное разнообразие полезных ископаемых, залежи драгоценных камней и малахитов, и ястребиным оком ясно различил в ближайших шельфах приметы нефтяных запасов, значительно превышавших запасы Саудовской Аравии…

А может, и то, и это, или ни это и ни то, я не знаю. Арктика — чистое бытие воображения, уходящее в бесконечность пространство. Ее освоение — летопись заблуждений, поразительных и безумных, как история алхимии или газ флогистон. Мятущиеся души, которые устремлялись на ее зов, неизбежно попадали в расщелину между реальностью и иллюзией, нирваной и сан-сарой. Поскольку все здесь — за пределами ординарной психологии.

Еще не так давно люди терялись в догадках: это материк вообще или что? Или там сплошной лед, и только острые черные скалы торчат из воды? Или под толщей льда все-таки присутствует земная твердь? Не каждому в руки попадались ведические гимны древней Индии, в которых можно встретить все на свете, в том числе и описание арктической природы.

В детстве мне казалось, что Северный полюс — маковка Земли, на которой в безграничной ледяной пустыне растет огромная ель, вершиной уносящаяся в космос, мировое дерево, украшенное сверкающими игрушками и гирляндами, а навершием ему служит настоящая Полярная звезда.

И это недалеко от истины, ведь Северный полюс — точка, где ось вращения планеты пересекает земную поверхность. Пересекает и продолжается неведомо до каких пределов. Скорее всего, она связывает нас с беспредельностью, рождая миражи и галлюцинации, разбросанные в просторе Ледовитого океана, подобно Земле Санникова и Земле Гиллиса, призрачным островам, порою столь ощутимо проступающим на горизонте, что одни мореплаватели уверенно заносили их на карты, а другим оставалось только ждать, пока эти привидения оформятся в устойчивые образы.

Греза о расширяющемся пространстве влекла древних викингов в те края, где бог Тор ударял огромным молотом по ледяной наковальне, высекая искры северного сияния. Североморский путь звали они «Дорогой лебедей», имея в виду белизну полярных птиц и айсбергов. На веслах и парусе шли сквозь штормы, плавучие льды, мрак, туман и холод, не имея ни компаса, ни градштока, чтобы под звездами лицом к лицу найти силу вещей, неисчерпаемость их бытия.

Поморские предания о Груманте, Новой Земле, острове Эдж полны описаний знамений, таинственных и чудесных событий. Будто углубляешься в безграничный мир, отправляясь в паломничество по Студеному океану, говорил Иван Старостин, тридцать две зимы отзимовавший на Шпицбергене в конце восемнадцатого — начале девятнадцатого века.

В одной из древних поморских книг читаем:

«Уже честная седина пала в бороду Гостева, и тут прямой лоб его исказила поперечная дума: «Берег я прибрал себе самый удаленный, путь туда грубый и долгий. Не сыскать ли промысел поближе, чтобы дорога была покороче…»