Название городка мы стали с легкостью произносить лишь к концу нашего путешествия. Что было трудного, почему так ломали язык? Казалось бы, проще простого: Лонгиербюен, что означает «поселение Лонгиера», по имени романтика-бизнесмена, который открыл здесь шахты и начал добывать уголь. Через пару лет он продал свой бизнес норвежской компании. Сквозь клочья тумана вырисовывались на горах остовы башенок — то ли они работают эти шахты, то ли заброшены, то ли серединка на половинку, непонятно.

В аэропорту нас встретило чучело белого медведя. Мы на него посмотрели неодобрительно. Наутро такое же чучело попалось нам на глаза в Полярном музее. В приюте «Base Camp», где мы собрались немного выспаться, дощатые стены были обиты пятнистыми шкурами нерп.

Мы с Леней плохо относимся к шкурам и чучелам. Однако нам объяснили, что жители снежных краев — саамы, эскимосы и алеуты — имеют специальные квоты на морской промысел. Из нерповых шкур они шьют непромокаемые кухлянки, двойные меховые штаны и сапоги-торбоса. Из шкур моржей получаются прочные каркасные каяки и байдары, кости китов с незапамятных времен служили им строительным материалом. На обогрев и освещение жилья шли пропитанные жиром китовые кости, тюлений и олений жир. Да и потом северные люди могут без передышки поглощать десять-четырнадцать килограммов жира, масла и мяса! А если бы эскимосы и алеуты питались продуктами, которыми я кормлю Тишкова, эти народы не дожили бы до наших дней.

Но разрешается только им, для остальных существуют охотничий сезон, лицензии и все такое. А если, к примеру, Леня вздумает ни с того ни с сего застрелить моржа или полярного медведя, он будет иметь дело с норвежской полицией, и ему придется выложить такой штраф, что никаких не хватит гонораров — ни за Луну, ни за чугунных водолазов, ни за бархатных даблоидов.

Еще на крыльце приюта стояли сани с собачьей упряжью, вход украшали корни обглоданных северными морями деревьев, внутри висел старый норвежский герб — лев с короной на голове, комнаты освещались тускловато шахтерскими лампами. А в тупичке на втором этаже показался домик из камня, обломков плавника и тюленьей кожи, где, видимо, в позапрошлом веке, обитал настоящий полярник — на гвозде висело старинное ружье, малица, шапка, истлевший дневник валялся на полу. Вглубь я не стала заглядывать — вдруг его самого сохранили для окончательной достоверности?

Наша комнатка тоже напоминала становье охотника — будто наспех сколоченные дощатые дверь и потолок, стол — чурбак деревянный, покрытый каменным сколом, спальные полки — одна над другой. На рубероидной стене литография с загадочной норвежской надписью. Леня предположительно перевел ее так:

— Это Амундсен говорит кому-то: «Северный полюс алкоголя не терпит!»

Легли в четыре утра, в полвосьмого вскочили выспавшиеся и свежие — неизвестность нас обычно бодрит.

— Что ты волынишь? — закричал Леня. — Я сбегал — посмотрел, уже все завтракают.

Выходим, а там никого.

— Ой, — сказал Тишков. — Мы, видимо, на нервной почве пришли первые. Ну, ничего, зато нам достанется самое вкусное.

Мы сделали бутерброды с маслом и малосольной семгой, сидим, пьем кофе и наскоро наслаждаемся жизнью.

— Пиши, — говорит Леня. — Свальбард. Когда я открыл глаза — гуси пролетали перед окном. Гора в окне вся в тумане. И меня осенила мысль: с горы сползает туман из летучих материалов, а в других, более северных широтах, точно так же сползает с гор ледник, откалывается и плывет по воде.

Я была поражена его научно-поэтическим провидением, но записывать не спешила. Только запомнила. Это еще вернее. Зато когда на завтрак спустился Саймон Боксол, ученый-океанолог из Национального океанографического центра в Саутгемптоне, я сразу достала блокнот и, не теряя времени, задала ему давно интересовавший меня вопрос.

Саймон — ветеран «Саре Farewell», бывал с Дэвидом почти во всех путешествиях, и везде отслеживает состояние океана, его температуру, соленость, уровень загрязнения. И делает выводы.

Саймону доверяют ружье, на фотографиях прежних экспедиций мы видели его с карабином на плече. Словом, это ученый, достойный абсолютного доверия, поэтому я спросила, думает ли он, что изменение климата — это болезнь Земли?

Надо знать Саймона, чтобы понять, какую я допустила оплошность. Восемь утра, ему хотелось бутербродов с ветчиной, йогуртов с кукурузными хлопьями, каши с молоком, а я уже тут как тут с блокнотом и глобальными вопросами современности.

При этом Саймон — само дружелюбие. Хоть среди ночи его разбуди, он будет готов поделиться своими знанием, опытом, подробными результатами экспериментов. Поэтому он, не притронувшись к пище, прочел нам щедрую лекцию на эту животрепещущую тему, ничего не утаив.

С английским языком у нас с Леней дела обстоят блестяще. Я все-таки окончила московскую английскую школу, в далекой юности чуть ли не в подлиннике читала «Ярмарку тщеславия» Уильяма Теккерея и «Сагу о Форсайтах» Джона Голсуорси. Леня же истинный самородок: всему, что знает Тишков, он обучился сам. Родом из маленького уральского городка, типа Лонгиербюена, окончил Медицинский институт, но пересилил судьбу и стал художником-самоучкой.

Решив заняться живописью, он сказал:

— Пойду в Третьяковскую галерею, посмотрю, как это делается.