— Бесполезные, — встрял Ненанда.

Нимандер отвел взгляд. Падали все новые селяне; те, что лежали на полу, начали дергаться, извиваясь в лужах собственных выделений. Незрячие, запавшие глаза экстатически вращались в орбитах. — Если именно я сделал нас… безгласными, простите.

— Хватит чепухи, — сочувственно произнес Скиньтик.

— Согласен, — заявил Ненанда. — Раньше я не соглашался… я был сердит на тебя, Нимандер. За то, что ты ничего не рассказываешь этому так называемому Смертному Мечу Тьмы. Насчет нас, насчет того, кем мы были. Через что прошли. Я пытался сам рассказывать — но без толку. Скол не слушает. Никого не слушает, кроме себя.

— А Десру? — спросил Нимандер.

Ненанда фыркнул: — Она лелеет собственную тайну.

Такое умное наблюдение удивило Нимандера. Но это не было ответом на его неловкий вопрос.

Скиньтик, однако, понял его. — Она остается одной из нас. Когда наступит нужда, ты не должен сомневаться в ее преданности.

Кедевисс сказала тоном, полным сухого презрения: — Преданность — не главная добродетель Десры, брат. Не придавай ей слишком много веса.

Скиньтик озадаченно спросил: — Но на какие добродетели Десры нам полагаться, Кедевисс?

— Там, где дело доходит до самосохранения, суждения Десры точны. Она никогда не ошибается. Она сделала выживание результатом острого зрения. Десра видит четче и дальше, чем все мы. Вот ее добродетель.

Скол возвращался, Десра повисла у него на локте, словно женщина, одержимая ужасом.

— Умирающий бог скоро прибудет, — сказал Скол. Он спрятал цепочку с кольцами; в нем ощущалось беспокойство, из которого темным облаком росло обещание насилия. — Вы все должны уйти. Я не желаю прикрывать вас, если дела обернутся плохо. У меня не будет времени. Я не стерплю позора, если вы начнете гибнуть. Поэтому убирайтесь. Ради вашего же блага.

Нимандер потом вспоминал: вот момент, в который он должен был сделать шаг вперед, взглянуть Сколу в глаза — смело, показывая дерзость и таящееся за ней обещание. Вместо этого он повернулся к родичам. — Идемте, — сказал он.

Глаза Ненанды расширились, щека задергалась. Затем он резко повернулся и вышел из таверны.

Скиньтик — на его лице было написано что-то вроде стыда — схватил Десру за рукав и отвел от Скола. Араната встретила взор Нимандера и кивнула — но смысл ее кивка ускользнул от него, запомнилась только полная пустота во взоре. Она и Кедевисс покинули пивнушку.

Остались только Нимандер и Скол.

— Мне приятно, — заявил Скол, — что ты принимаешь мои приказы как должное. И что они еще слушаются тебя. Но, — добавил он, — не думаю, что это будет продолжаться еще долго.

— Не боритесь с умирающим богом, — попросил Нимандер. — Не здесь, не сейчас.

— Превосходный совет — я не имею намерения бороться с ним. Просто хочу увидеть.

— А если он не будет рад, Скол, что его увидит такой, как вы?

Скол ухмыльнулся: — Почему, ты думаешь, я отослал вас в безопасное место? Иди же, Нимандер. Назад, в комнаты. Успокой трепетных кроликов.

Снаружи, под величественной россыпью ярких звезд, Нимандер обнаружил родичей сгрудившимися посреди улицы. Кролики! Да, может так показаться. Доносившееся из таверны бормотание достигло яростной высоты; звук отдавался эхом, как будто накатываясь с холмов и полей, окружающих деревню.

— Вы слышите? — спросил Скиньтик. — Нимандер? Ты слышишь? Пугала… они поют…

— Мать Тьма, — в ужасе прошептала Кедевисс.

— Я хочу поглядеть на одно из полей, — сказал вдруг Скиньтик. — Сейчас же. Кто со мной?

Никто не отозвался. Нимандер произнес: — Ты и я, Скиньтик. Остальные вернутся в комнаты. Ненанда, стой на страже до нашего возвращения.

Нимандер и Скиньтик проследили, как Ненанда решительно увел остальных. Затем они сами пошли в боковую улочку. Ноги стучали по пыльной, твердой земле. К хору присоединился еще один голос, доносившийся из храма — вопль нестерпимой боли, крик такого страдания, что Нимандер пошатнулся, ноги его словно стали водой. Он увидел, что и Скиньтик спотыкается, падает на колени, но заставляет себя встать.

Нимандер со слезами на глазах сделал то же.

По сторонам были старые палисадники с брошенными хомутами, плугами и прочими орудиями; заросшие сорняками борозды тускло блестели в свете звезд. «Боги, они уже не едят. Только пьют. ЭТО их питает — и убивает».

Похоронный вой затихал — но Анди понимал, что он снова наберет силу. Это как вдох и выдох. Полночь в таверне, жуткий нектар выпит, призван бог, страдающий от ужасной боли — открылись врата для его истерзанной души. Питаемые болью бессмертного, лежащие навзничь поклонники забились в экстазе — он словно наяву видит черные рты, дергающиеся черные языки, глаза в черных ямах — он словно видит того старика с разбитым носом и сломанными пальцами…