Женщина, мрачно нахмурив лоб, сказала по-малазански с акцентом Семиградья: — Вы что, убить нас пытались? Ужасная гадость!

— Потом лучше идет, — невинно заморгала Дымка.

— Да? И когда «потом»?

— Ну, бальзамировщики его очень любят.

Женщина фыркнула. — Проклятые мезлы. Война еще идет, знаете? — Она отвернулась и пошла к своему столику, чуть пошатываясь.

Оказалось, что служанка поджидала в коридоре: она подскочила к столику всего через мгновение после того, как женщина и Семи Городов уселась. Новый разговор. Новое кивание головой. Служанка удалилась.

Вынесенная ей бутыль была отлита из замечательного многоцветного стекла и имела форму громадного насекомого. — Это для вас! — бросила служанка. — И больше подыгрывать не буду, как не подначивайте! Думаете, не сложу три и три? Две бабы и мужик здесь, два мужика и баба там. Вы мне отвратительны! Вот скажу хозяину и увидите, избавиться от таких вот гостей нам только на пользу! — Поворот, нос кверху — и она величаво удалилась в недра ресторана, где сидели распорядители в полутьме, подобающей их роду.

Малазане долго молчали, не отводя глаз от уродливой бутылки.

Потом Хватка облизала сухие губы. — Самка или самец?

— Самка, — слабым хриплым голоском проговорил — или скорее прочревовещал — Дергунчик. — Похоже, будет… сладкое.

Откашлявшись, Дымка завершила: — Ну, похоже, они выиграли войну.

Хватка глянула на нее. — И устроили побоище.

Дергунчик простонал: — Нам придется выпить, так?

Женщины кивнули.

— Ну… Как-то я набросился на цельный взвод Багряной Гвардии…

— Ты упал с дерева…

— … и вышел живым. А еще устоял под атакой дикого кабана…

— Он не был диким, Дергун. Это был любимчик Ходунка. Ты так хрюкнул, что он принял тебя за самку…

— …только в самый последний миг отскочив…

— … и прижал к стенке.

— … так что если у кого тут есть нерв, чтобы начать, то у меня. — Сказав так, он потянулся за бутылкой «Молока Кворла». Помедлил, изучая клеймо на пробке. — Зеленые Моранты. Дешевая марка. А задаются-то!

Обычная доза составляет наперсток. Продается зелье исключительно женщинам, желающим забеременеть. Может, помогает, а может и нет. Может, шок заставляет женщин беременеть. Все лучше чем пробовать второй наперсток.

Хватка вытащила белесый платочек и помахала над головой. Надо будет сдать им комнаты на неделю, решила она. «Нас, малазан, только что выпороли. Боги, наконец-то мы встретили достойных соперников.

Почти стоит глотка «Молока Кворла»».

Дергунчик хватил сразу полным ртом и опустил бутыль. Быстро проглотил. Задергался и сполз со стула, словно «человек без костей». Голова смачно треснулась о мостовую.

«Почти стоит». Она со вздохом протянула руку. Сказала Дымке: — Хорошо, что ты у меня среднего рода.

— То есть стерильная?

— Я бы не надеялась. Позаботься, чтобы они наняли нам повозку. Только потом пей.

— Ясно. Увидимся утром, дорогая.

— Да.

Карга кружила у заколдованного помоста, то одним, то другим глазом всматриваясь в странное существо. Сила Верховного Алхимика была сладкой и одурманивающей, как пыльца мака д'байанг, но от демона исходила совсем иная сила — нечистая, чуждая, но, понимала мать Великих Воронов, не совсем уж чуждая для нее и ее сородичей.

— Ты смел, — сказала она Баруку (тот стоял лицом к помосту, сложив руки на груди). — Размах твоей силы и воли весьма впечатляет.

— Спасибо, — ответил алхимик и прищурился, глядя на вызванного и плененного им демона. — Наша беседа была очень… просветляющей. Разумеется, то, что мы видим здесь — не истинное физическое проявление. Душа, думаю я. Оторванная от телесного вместилища.

— Глаза нефритовые, — заметила Карга, открыв клюв в беззвучном смехе. Помедлила и спросила: — И что оно сказало тебе?

Барук улыбнулся.

На каминной полке Чилбес презрительно взвизгивал и делал короткими лапами неприличные жесты.

— Нужно бы прибить тварь к стене, — прошипела Карга. — Или хотя бы отослать назад в трубу, подальше от глаз моих.

Барук продолжал, словно не заметив жалоб Карги: — Его плоть воистину очень далеко. Мне удалось увидеть ее. Это человек, насколько можно судить. Само по себе необычайно. Мне удалось пленить душу лишь по причине ее возвышенно-медитативного состояния, предполагающего полнейшую отрешенность.