Шрифт:
Скол нахмурился, замер. Это его противник? Жалкая, сломанная, бесполезная вещь?
Где же Аномандер Рейк?
«Он… его здесь нет. Его даже нет! Я его Смертный Меч! А его даже нет!»
Он завопил от ярости. Сила выхлестнула, поднялась стеной, срывая на пути своем шестиугольные мозаики, круша колонны — они падали словно срубленные деревья. Сила окружила тщедушного старика…
Эндест Силан застонал под таким натиском. Словно когти, сила Умирающего Бога вонзилась в него, разрывая изнутри. Слишком мощная, чтобы противостоять. Он отступал, ускоряя шаги, готовый броситься в паническое бегство…
Но бежать некуда. Если он падет, каждый Анди в Черном Коралле будет потерян. Сэманкелик захватит всех, город подчинится черной порче. Куральд Галайн будет извращен, будет питать чуждого бога, его безумную жажду власти.
Поэтому, слыша, как трещат кости и лопается плоть, Эндест Силан держал удар.
Отчаянно, ища источники силы — любые, любые — но Аномандер Рейк ушел. Он-то полнился силой, словно огненный столп. Он был непобедим. Протянув руку, положив ее на плечо, он будто одаривал вас. Он умел заставить тех, что любили его, делать невозможное.
А теперь он ушел.
Эндест Силан остался один.
Он чувствовал, как высыхает душа, гибнет под атакой пламени.
И старик призвал из неких забытых глубин… реку.
Презирающую всякий свет, глубокую, такую глубокую… и в ней течения — и течения не сдержит никакая сила. Он может скользнуть в мощный поток, да — стоит лишь склониться…
Но боль так сильна. Она поглощает его. Невозможно отстраниться от боли, она пожирает. Река… если он коснется реки…
Бог, захвативший Скола, смеялся. Все оказалось в пределах досягаемости. Он приведет любимую Верховную Жрицу, так ловко исторгнутую из объятий Искупителя, так тщательно совращенную, вовлеченную в безумный танец забвения, в поклонение растраченным жизням. Она побеждает единственного поборника Искупителя — тот отступает шаг за шагом, он стал скопищем ран, дюжина из которых неисцелимы, и хотя он почему-то еще держится, сражается, долго ему не устоять.
Бог жаждет Искупителя. Более достойное вместилище, нежели этот Скол, слишком злобный, слишком жалкий со своими обидами. Он не лучше обиженного ребенка. А ныне все его надежды разбились.
Он думал, будто идет сражаться с отцом, но отца тут нет. И не было никогда. Он думал, будто избран вершить справедливость, но этот Скол никогда не видел справедливости, не знает, что она такое. Ибо справедливость живет только в клетке вашей собственной души.
Нет, нужда бога в Сколе подошла к концу. Сосуд будет отдан Сэманкелику, как и все прочие. Плясать, лежать с Жрицей, изливая в ее чрево черное семя — без удовольствия, потому что все удовольствие пожрано Умирающим, его кровью, его сладостным келиком. Она раздуется от бессмертного дара. Тысячу раз, десять тысяч раз.
Сладчайший яд — тот, который принимают с радостью.
Бог приблизился к коленопреклоненному мужчине. Пора убить дурака.
Рука Аранаты была холодна и суха. Рука вела Нимандера сквозь неведомые королевства, слепого, шатающегося, похожего на побитого пса. Рука то и дело тянула его вперед.
— Прошу, — прошептал он. — Скажи, куда мы идем?
— На битву, — ответила Араната почти неузнаваемым голосом.
Нимандер ощутил трепет. Араната ли это? Вдруг ее место занял демон — но рука, да, руку он узнает. Неизменная, такая знакомая в незримом касании. Или это пустая перчатка — нет, он чувствует ее, теплую, твердую. Ее рука была тайной — как и все в ней — и он готов полюбить ее.
Подаренный ему поцелуй — кажется, это было вечность назад, но он еще чувствует его, словно вкусил что-то чуждое, что-то далеко превосходящее понимание. Поцелуй сладкий как благословение — но Араната ли целовала его?
— Араната…
— Мы почти на месте. О, будешь ли ты защищать меня, Нимандер? Я могу только тянуться к вам, недалеко, с малой силой. Пока я могла делать только так. Но сейчас… она настаивает. Она приказывает.
— Кто? — спросил он, вдруг оледенев, вдруг задрожав. — Кто приказывает?
— Она, Араната.
— Но тогда… кто… кто ты такая?
— Ты защитишь меня, Нимандер? Я не заслуживаю этого. Имя моим ошибкам легион. Боль я превратила в проклятие, наложенное на каждого из вас. Но время извинений миновало. Мы стоим во прахе прошлых дел.
— Прошу…
— Не думаю, что смогу протиснуться далеко. Не против ТОГО. Прости. Если ты не встанешь на его пути, я могу пасть. Наверняка паду. Чувствую в крови твоей шепот… кого-то. Кого-то дорогого мне. Кого-то, кто мог бы противостать ТОМУ.