— Я ж не хочу его носить. Думал сделать лодку, выскоблить, понял? Можно было бы по озеру плавать.

— Черепа не плавают. Разве что твой, он ведь из пробки.

Они вышли на улицу.

— Я назвал бы ее «Гони-в-море». Как тебе?

— Скорее «Тони-в-море».

— Ты сам не знаешь, о чем болтаешь, Лефф. Вот в чем твоя проблема. Всегда так было и так будет.

— Жаль, здесь нет еще двадцати ассасинов.

— Их тут было еще больше, но не про нас. Тор сказал, что мы были отвлекающим маневром.

— Мы их отвлекли, это точно.

В этот миг показалась Гончая Теней, шагах в двадцати. Бока ее тяжело вздымались, кожа свисала кровавыми полосами. Пасть была покрыта багряной пеной. Повернув голову, зверь заметил их.

Скорч и Лефф одновременно подняли самострелы вертикально и принялись вставлять болты с зазубренными наконечниками. Затем медленно опустили оружие и прицелились.

Раздувая ноздри, зверь попятился. Еще миг — и он пропал.

— Дерьмо!

— Я знал, что ты воняешь! Мы почти его достали!

— Это не я!

— С тобой гулять неинтересно, Скорч. Совсем неинтересно. Ты любой шанс срываешь.

— Не специально. Я же люблю веселиться не хуже тебя, сам знаешь!

— В следующий раз, — пробормотал Лефф, — сначала стреляем, потом спорим.

— Хорошая мысль. В следующий раз. В следующий раз все сделаем правильно.

Под луной, осадившей его мрачными воспоминаниями, Резак гнал уведенного у Коля коня. Одной рукой он сжимал неудобное копье, чувствуя всю его тяжесть. К такому оружию он не привык… и все же что-то не давало ему его выбросить.

Он слышал Гончих Тени, разбушевавшихся в городе словно стая демонов, и это также пробуждало воспоминания, сладко-горькие, ибо в них была она, темный, но невыразимо нежный силуэт. Он заново видел каждую из ее улыбок, таких редких, и улыбки падали на душу каплями кислоты.

Он так одинок — с того самого утра, когда проснулся в монастыре и обнаружил, что она ушла. Да, он состроил бравое лицо, встав перед богом и не желая замечать сочувствия в темных глазах Котиллиона. Он сказал себе, что это смело: позволить ей уйти, принять роковое решение. Смелость. Жертва.

Но теперь он в это не верит. Никакого жертвоприношения нет в том, чтобы стать одиноким. Нет смелости в бездействии. Он оказался на деле гораздо младше ее. Младше — то есть бесчувственнее, безответственнее. Когда мысль ранит и пугает, ты попросту отказываешься размышлять, вместо этого отдаваясь волнам диких эмоций, украшая щит истины одним «убеждением» за другим. Истины? Теперь он знает, что никакой истины не знал. Хвастовство, вызывающее позерство, самовлюбленность… каким ребяческим всё это кажется сегодня, каким жалким. «Я, кажется, обрел ныне чистейшую из истин. Но никто слушать не станет. Чем ты старше, тем толще стены. Не удивляюсь, что молодежь так цинична. Совсем не удивляюсь».

Ох, она еще стоит, темный силуэт в памяти, блеск глаз, улыбка, расцветающая на устах в тот же миг, когда она отворачивается. И он не может забыть.

В этот же миг Чаллиса, поднявшаяся на вершину башни — убогого гадробийского довеска к красотам имения — вышла на крышу и отпрянула, вдохнув густой смрад гари. Она все еще держала в руках хрустальную полусферу, и в ней сияла пленная луна. Она помедлила, подняла взор и поразилась, узрев разрушения, заволокшие треть неба клубы дыма.

Однако… она оставила ему дурные привычки. Ужасные, определившие весь ход его жизни. Резак помнил выражение лица Раллика — шок, отвращение — когда тот поглядел на застрявший в плече нож. Да, понимание — Резак стал креатурой Апсалар, во всем, во всем. Да, еще один конченый мужчина.

Казалось подходящей шуткой, что луна распалась в ночном небе; но радоваться столь дурному знамению трудно. У него нет крутизны Раллика, слои рубцов не легли доспехами на душу. Она многое дала ему, но Резак не стал точным отражением Апсалар. Ему не дана способность заглушать отвращение, нежелание убивать; мысль о «возмездии» кажется ему пресней тюремной каши. Уж она такого не чувствует.

Он скакал по улице.

Псы его знают, и если это имеет значение, бояться сегодня ночью ему нечего.

Иногда случайные беженцы пересекали дорогу. Словно отчаявшиеся крысы. Умы их забиты мыслями об убежище, с лиц исчезло все человеческое. Жажда выжить подобна лихорадке, от нее глаза становятся белыми, как у вытащенной на берег рыбы. Резак смотрел на людей — и чувствовал, как разрывается сердце.

«Это мой город. Даруджистан. Голубые Огни. Он такого не заслужил».

Нет, он не боится Гончих Псов. Он их презирает. Учиненное ими разрушение так бессмысленно, так бездумно. Не похоже, что за этим стоит Котиллион. Тут пахнет Темным, его переменчивостью, его холодной жестокостью. Он отпустил зверей порезвиться. Полакать крови, погрызть костей. Погреться в пламени, погулять в руинах. Весь этот страх, все эти бедствия… чего ради?