О, Селинд воистину оказалась в кризисе. Аргументы стали не нужны; само понятие искупления стало предметом сомнения. Искупитель простирает объятия, берет все на себя. Прощение без вопросов, благодеяние, лишенное ценности и значения — а ведь прощаемые получают дар, не сравнимый со всеми горами золота тираний. Где же справедливость? Где же наказание за преступления, где воздаяние за грехи? Мораль больше не служит компасом, ведь любая тропа ведет в одно и то же место, в котором тебя благословляют безо всяких вопросов.

Культ Искупителя… это извращение.

Она начала понимать, откуда рождается священство, зачем нужны религиозные формы, правила и запреты, моральные фильтры, определяемые общепринятыми понятиями о справедливости. Но она начала понимать и глубинную опасность подобных структур, судящих о чужой нравственности и раздающих правосудие. Стервятники прячут лица под капюшонами, окружают двери суда, решая, кому войти можно, а кому — нет. Долго ли ждать, когда первый мешок с серебром перейдет из рук в руки? Скоро ли первый нераскаянный злодей купит проход в объятия слепого, нерассуждающего Искупителя?

Она могла бы организовать такую церковь, превратить культ в религию, заложить строгие и суровые нормы справедливости. Но как насчет следующего поколения жрецов и жриц? И следующего, и следующего? Скоро ли строгие правила превратят церковь в самовлюбленную, торгующую властью тиранию? Долго ли ждать коррупции, если тайное сердце религии — простой факт, что Искупитель принимает любого представшего перед ним? Этот факт, практически гарантирующий цинизм жрецов, неизбежно рождающий профанические злоупотребления…

Она теряет не только веру в Искупителя. Она теряет веру в саму религию.

Ее молитвы доходят до некоей сущности, она чувствует теплое дыхание божества. Она пирует на его силе. Она напирает. Требует. Настаивает на объяснениях, ответах.

А он принимает в объятия ее гнев, как делал всегда. И ошибается.

Есть два значения у слова «пленник». Одно — низкое, рождающее презрение. Второе — величественное, подобающее королю или королеве. «Невольник чести». Именно такое значение она имела в виду, придумывая прозвище Сирдомина.

Но есть и третье значение, относящееся лишь к Черному Кораллу и лично Сирдомину. Он живет в Ночи, где Тьма означает не «тьму невежества», но «бездну мудрости», древнее знание, символ самого начала бытия, первое чрево, из которого рождено сущее. Он пребывает в Ночи, иногда совершая паломничества в Свет, к кургану сокрытых богатств — обряд нового рождения, Селинд лишь сегодня осознала это.

Сирдомин «пленен» меньше всех прочих. Знал ли он Итковиана при жизни? Она так не думает. Это кажется невероятным. Так что же привлекло Сирдомина к культу, возникшему после смерти и возвышения Итковиана? Какой-то личный кризис, потребность, которую он пытается удовлетворить ежедневными молитвами.

Но… к чему это? Искупитель не смотрит в одну сторону. Он гарантирует благословение и прощение всем. Сирдомину нужно было поклониться ему один раз и покончить с церемониями.

Если бы ему не помешали, он продолжал бы совершать паломничества каждый день, словно зверь, бьющийся о прутья клетки, хотя дверца открыта.

Это важно? Сирдомин не жаждет объятий Искупителя. Нет, он ищет совсем иного искупления.

Нужда подняла ее с храмовой постели и погнала в Ночь. Селинд ощущала себя слабой, голова кружилась, с каждым шагом, казалось, она теряла энергию, пропадавшую между камнями мостовых. Завернувшись в одеяло, не обращая внимания на прохожих, она шагала по городу. Есть смысл в кургане, в груде сокровищ, которых никто не смеет коснуться. Есть смысл в отказе Сирдомина от легкого пути. В его молитвах, ничего не требующих от Искупителя. Может, это тайна объятий Искупителя, тайна, тщательно скрытая слоями обмана. Он принимает грехи и преступления, держит их в себе… для чего? Долго ли? До собственной смерти? А потом — не ждет ли каждую душу расчет за каждую мелочь?

Сколько отчаяния таится в молитвах? Сколько надежды на мир и покой, на высшую силу, готовую понять наши слабости, исполнить наконец наши желания? Если вера в бога истекает всего лишь от самолюбивых желаний, это хуже алчности. Если передача души в руки божества — всего лишь сдача, отказ от воли, то душа эта ничтожна. Это душа добровольного раба, для которого свобода — и налагаемая ею ответственность — хуже проклятия.

Она заметила, что уже миновала ворота, через которые Сирдомин ходил день за днем. Начался дождь; капли охладили разгоряченный лоб, потекли по глазам, сладкие как слезы. По обочинам мало что росло, не было даже странных саженцев Тисте Анди, которые можно увидеть на превращенных в садики крышах. Умирающая луна орошает город соленым дождем, потоком, оставляющим корку на коже и обнаженной почве. Она словно бы ощущала, как наступает море.

Селинд шла все дальше. Босые ноги скользили по камням дороги. Она видела впереди курган, блестящий и мокрый, видела текущую от подножия жидкую грязь. Пилигримов не заметно — может быть, еще рано. Может, все ушли. Заблудились. «Я удивлена? Я одна страдаю от кризиса веры?»

Она подошла ближе. Взор уперся в Курган.

«Искупитель! Услышь меня. Ты должен!»

Она упала на колени в грязь, почувствовав холод. Дождь окончился, и со всех сторон поднимались испарения. Вода текла по кургану — сотни тысяч слезинок, капающих с даров.